— Значит так, Надь… — сказала в трубку Лариса таким тоном, будто объявляла посадку на рейс «Семейный долг». — Раз вы там себе новый холодильник взяли, значит, у вас всё хорошо. Мы тут посоветовались…
Надежда Семёновна даже чай не успела размешать: ложка звякнула о кружку, как сигнал тревоги. Она стояла у раковины, где после завтрака мирно лежали тарелки, и думала, что бытовая гармония — это когда грязная посуда хотя бы молчит. А тут, пожалуйста: «мы посоветовались».
Она сдержалась. В её возрасте главное — не дать голосу выдать внутренний комментарий. Внутренний комментарий у неё был быстрый, как кассирша в пятницу вечером: «Мы посоветовались — это всегда про ваши деньги, Надя. Никогда не про ваши нервы».
— Ларис, — спокойно сказала она. — А вы с кем посоветовались-то? С Министерством чужих кошельков?
— Ой, не начинай! — обиделась Лариса. — Мы же по-родственному. У Славки машину надо чинить, а у Дениски… ну, там ситуация.
«Ситуация» у Дениски — их племянника — была стабильной, как мартовская слякоть. То ему срочно нужен ноутбук «для работы», то «просто перехватить до зарплаты», то «вложиться в идею». Какая идея — уточнять было опасно: можно услышать длинный монолог про перспективы и «все так делают», а потом опять оказаться виноватой, что не веришь в молодёжь.
Надежда Семёновна выключила воду, вытерла руки о полотенце с петухами и посмотрела на себя в оконное стекло. Там отражалась женщина, которая уже прожила достаточно, чтобы понять: если родственники начали замечать твой холодильник — значит, они уже мысленно разложили в нём свои продукты.
— Лариса, — сказала она снова. — Мы холодильник не «взяли». Мы его купили. За деньги. Которые сами зарабатываем.
— Ну вот! — оживилась Лариса. — Значит, можете и нам помочь. Ты же понимаешь: семья.
Слово «семья» прозвучало так, будто это не люди, а подписка. А отписаться нельзя.
Надежда Семёновна не успела придумать вежливый отказ — из комнаты вышел Юра Степанович, муж. В домашних штанах, в носках разного оттенка и с таким видом, будто он и есть главный аргумент против любых семейных советов.
— Кто там? — спросил он шёпотом, но так, чтобы телефон тоже услышал.
— Лариса, — ответила Надя.
Юра взял у неё трубку, как берут горячую котлету: осторожно, но с интересом.
— Лариска, привет. Ага… Да… Холодильник? — он посмотрел на Надю и подмигнул. — Слушай, родственники считают наши деньги? Скажи им, что мы печатаем их по ночам.
И отдал трубку обратно — как человек, который бросил шутку и ушёл из драки живым.
Лариса замолчала. Потом выдохнула:
— Юра, ты всегда такой… юморист. Ладно. Я потом перезвоню.
Связь оборвалась. В квартире стало так тихо, что слышно было, как в морозилке новый холодильник честно старается быть полезным.
Надежда Семёновна посмотрела на мужа с выражением «всё, конечно, смешно, но это сейчас к нам жить придут».
— Не переживай, — сказал Юра и потянулся к чайнику. — Я ж пошутил.
— А они — нет, — ответила Надя. И подумала: вот так и бывает. Ты шутку сказал — а родня уже услышала инструкцию.
С того дня телефон стал звонить чаще. Как будто у Ларисы и у всей их родни появился общий календарь: «вторник — спросить про деньги, четверг — спросить про деньги, воскресенье — приехать и спросить про деньги лично».
Сначала это было аккуратно.
— Надь, ты не знаешь, где сейчас подешевле яйца? — спрашивала тётя Зина из соседнего подъезда Юриной сестры, которая каким-то образом считалась «тоже почти родня». — А то в магазине рядом уже по 140 за десяток, я чуть пакет не уронила.
Надя называла цены. Потом тётя Зина тяжело вздыхала:
— Эх… Вот бы мне такую пенсию, как у вас… Вы же работаете, вам легче…
И тут Надя понимала: разговор про яйца — это только увертюра. Дальше начнётся опера «А не могли бы вы…».
Потом пошли намёки посложнее.
— Юра, — говорил Слава, муж Ларисы, на семейном звонке, — ты же у нас человек с руками. И с головой. А главное — с опытом. Может, выручишь? Надо бы… ну, как сказать… немного.
Слава говорил «немного» так, будто речь о чайной ложке сахара. Но «немного» у них почему-то всегда выходило в размере половины Юриной зарплаты.
Надежда Семёновна слушала эти разговоры и чувствовала, как в ней просыпается кухонная философия — та самая, которая приходит вместе с опытом варить суп из того, что есть, и делать вид, что так и задумано.
«У них “немного” — это когда не на всю жизнь, а на полгода. У них “перехватить” — это навсегда. А “семья” — это когда ты платишь, а тебе говорят спасибо голосом, будто ты сама себе должна».
Она не была жадной. В их семье и так помогали — как могли. Пару раз давали на лекарства, пару раз — «до зарплаты», пару раз — на сбор ребёнка в школу. Надя не любила вспоминать эти суммы, потому что каждая из них была как маленькая заноза: вроде не смертельно, но неприятно.
И всё это происходило на фоне их обычной жизни, где деньги не падали с неба, а уходили, как вода в раковине: коммуналка, кредит за кухню, продукты, лекарства Юре на давление, Наде — на суставы, которые любили напоминать о себе в сырую погоду.
А ещё у них была мечта — не «вилла у моря», нет. Нормальная мечта людей их возраста: сделать в квартире ремонт в ванной так, чтобы плитка не напоминала археологию.
В тот же вечер Надежда Семёновна открыла тетрадь, куда записывала расходы. Не потому что ей нравилось считать — ей нравилось понимать. Понимание в жизни экономит нервы.
Она написала сверху: «Февраль».
И дальше пошло:
- Коммуналка 8 300.
- Кредит 11 700.
- Продукты — «как получится, но всё равно много».
- Аптека 2 400.
- Подарок внучке (у них внучка от дочери) — 1 500.
- И «на непредвиденное», которое в их семье было предвиденным.
Юра заглянул в тетрадь.
— Опять ты себя мучаешь, — сказал он, доставая из холодильника колбасу и разглядывая её так, будто она сейчас сама предложит скидку. — Ты расслабься. Живём же.
— Мы живём, — сказала Надя. — А они планируют, как мы будем жить.
Юра фыркнул.
— Да пусть. Я им ещё скажу, что у нас станок стоит. Ночью печатаем, днём сушим.
Надя посмотрела на него.
— Не вздумай.
— Да ладно… — Юра махнул рукой. — Шутка.
Но в каждой шутке, как известно, есть доля шутки. Остальное — повод родственникам поверить в чудо.
Через три дня Лариса приехала. Без предупреждения, как весна: вроде ждёшь, но всё равно не готов.
Она вошла в квартиру бодро, с пакетами, как человек, который решил сделать вид, что он не проситель, а гость.
— Ну что, дорогие! — пропела Лариса. — Я тут к вам на чай. Ой, у вас запах какой! Ты что варишь?
Надя варила суп. Обычный, с курицей, картошкой и лавровым листом. Запах был нормальный, домашний. Но Лариса сказала «ой, запах какой», как будто у них тут ресторан.
— Суп, — ответила Надя.
— Молодец, — одобрила Лариса таким тоном, будто ставила оценку.
Она пошла на кухню, по пути заглянула в ванную.
— Ага… — протянула. — Всё как было.
Надя подумала: «Спасибо, проверка. Я-то боялась, что у нас за три дня тут дворец вырос».
Лариса села за стол и сразу начала главное.
— Надь, я же не просто так… — сказала она, снимая куртку. — У Дениски правда ситуация. Ему на обучение надо.
— На какое? — спросила Надя, наливая чай.
— Ну… — Лариса замялась. — На курсы. Там сейчас такие курсы, знаешь… перспективные.
Надя поставила перед ней блюдце с печеньем. Печенье было обычное, магазинное, по акции. Надя специально купила его, чтобы не было ощущения, что они тут купаются в роскоши.
— Лариса, — сказала она мягко. — А Денис сам работает?
— Он ищет себя, — ответила Лариса.
Надя кивнула. «Ищет себя» — это было их семейное заклинание. Оно означало: человек лежит на диване и ждёт, пока мир оценит его потенциал.
— И сколько надо? — спросила Надя, потому что знала: если не спросишь, будут ходить кругами, как кот вокруг закрытой сметаны.
Лариса оживилась, будто ей дали микрофон.
— Да там немного. Тысяч 60.
Надя не поперхнулась только потому, что чай уже остыл.
— Немного? — переспросила она.
Лариса улыбнулась:
— Ну вы же купили холодильник. Значит, есть.
Надя посмотрела на Ларису. В голове у неё включился внутренний кинотеатр с советскими фильмами: вот сейчас Лариса скажет «Это же элементарно, Ватсон», и всё будет логично, если не думать.
— Лариса, — сказала Надя. — Холодильник стоил 42. И мы его купили потому, что старый начал размораживать себя и нашу нервную систему.
— Ну… — Лариса сделала лицо «не придирайся к цифрам». — 60 — это не навсегда. Денис потом отдаст.
Юра, который до этого молча ел бутерброд, поднял глаза:
— Лариса, ты же знаешь Дениса. Он отдаст… когда научится телепортироваться в будущее.
Лариса фыркнула:
— Юра, не надо. Ты всегда на него… Он молодой.
Надя почувствовала, как внутри поднимается спокойная усталость. Не злость — нет. Злость уходит, когда понимаешь, что человеку всё равно. Остаётся усталость, как после генеральной уборки: вроде чисто, а сил нет.
— Лариса, — сказала она. — У нас кредит. У нас коммуналка. У нас расходы.
— У всех расходы! — отрезала Лариса. — Но семья должна помогать.
И тут Надя впервые заметила, как Лариса смотрит не на людей, а на квартиру. На мебель. На чайник. На холодильник. На всё — как на доказательство того, что «у вас есть».
Как будто если у человека есть холодильник, то у него автоматически есть лишние 60 тысяч.
Надежда Семёновна пошла к холодильнику. Открыла его. Там стояла кастрюля с супом, контейнер с котлетами, пачка масла, пара яблок, пакет с макаронами и банка солёных огурцов — из тех, что сама закрывала осенью.
Она закрыла дверцу и сказала:
— Вот видишь, Лариса. Деньги у нас не хранятся. У нас хранится суп.
Лариса обиделась.
— Понятно. Жадничаете.
Надя в этот момент поняла: слово «жадничаете» у родственников означает «не отдаёте нам своё».
Юра хотел что-то сказать, но Надя посмотрела на него так, что он замолчал. Она знала: если он сейчас начнёт шутить, Лариса запомнит только одно — что они «прикалываются», значит, им не тяжело.
Лариса посидела ещё десять минут, поела котлету, сказала, что котлеты «вкусные, но раньше были сочнее», и ушла, оставив после себя запах чужих духов и ощущение, будто в доме побывал ревизор.
Надежда Семёновна вымыла чашки. Потом вымыла раковину. Потом протёрла стол. Ей надо было делать что-то руками, чтобы не делать лишнего словами.
Юра подошёл сзади, обнял её за плечи.
— Надь, — сказал он тихо. — Ты же знаешь Лариску. Она просто… такая.
Надя усмехнулась.
— «Такая» — это когда человек любит чай с лимоном. А когда человек считает твои деньги — это уже не «такая». Это уже привычка.
Через неделю «привычка» выросла в полноценный проект.
Лариса создала семейный чат. Назвала его «Родные».
Надежда Семёновна открыла чат и увидела там тётю Зину, Славу, Дениса, какую-то двоюродную Свету и даже соседку Ларисы, которая «просто как сестра».
Первое сообщение было от Ларисы:
«Давайте решать вопросы сообща. Мы же родные. Надо поддерживать друг друга».
Надя прочитала и подумала: «Сообща — это когда мы решаем, кто и сколько вам должен».
Следующим сообщением Денис написал:
«Всем привет! Есть тема. Нужна помощь. Кто сколько может. Не для себя, для будущего».
Юра посмотрел в телефон и сказал:
— Вот видишь, Надь. Будущее опять просит денег.
Надя ответила в чате коротко:
«Мы сейчас не можем».
И всё.
Через минуту ей прилетело личное сообщение от Ларисы:
«Надя, ну ты чего? Хотя бы 10».
Надя смотрела на экран и чувствовала, как внутри у неё просыпается то самое «всё понимает». Она понимала: если сейчас дать 10, завтра попросят 20. Если дать 20, потом будет «ну вы же уже помогали».
Она написала:
«Нет».
Лариса прислала голосовое. Надя включила. Там было всё: обида, упрёки, «мы же семья», «ты всегда была такая правильная», «Юра тебя слушает», «а Денису надо, он талантливый».
Надя выключила и пошла на кухню.
Кухня была её штабом. Тут можно было думать, резать хлеб, ставить чайник и делать вид, что ты просто хозяйка, а не министр обороны собственной квартиры.
Она достала из шкафа гречку и поставила вариться. Гречка всегда успокаивала. Гречка — это не просто крупа, это философия: живёшь, пока есть чем засыпать кастрюлю.
Юра вошёл и сказал:
— Надь, не злись.
— Я не злюсь, — ответила она. — Я считаю.
— Что считаешь?
— Сколько у нас родни. И сколько у них аппетит.
Юра хмыкнул.
— Скажи им, что мы теперь вообще без денег. Всё ушло в холодильник.
Надя посмотрела на него внимательно.
— Юр, а ты не заметил, что твоя шутка про «печатаем по ночам» им понравилась?
Юра пожал плечами.
— Ну и пусть. Хоть посмеются.
Надя хотела сказать: «Они не смеются. Они запоминают». Но промолчала.
Потому что вечером случилось то, что окончательно перевело всё из категории «родня обнаглела» в категорию «родня решила, что тут банк».
Они пришли.
Сначала Денис. С таким видом, будто его пригласили на вручение премии.
Потом Лариса со Славой. С пакетами, как на пикник.
Потом тётя Зина — «просто мимо шла».
И все — без звонка заранее. Как будто у Надежды Семёновны дома висела табличка: «Выдача семейной помощи с 18:00 до 21:00».
Надя стояла в коридоре, слушала, как они разуваются, и думала: «Вот оно. Сейчас они посмотрят на наши тапочки и решат, что мы можем ещё одну пару купить — значит, можем и им помочь».
— Надь, — ласково сказала Лариса, проходя на кухню. — Мы тут решили не по телефону. По-человечески.
— По-человечески — это с предупреждением, — сказала Надя, но её никто не услышал. Или сделал вид.
На кухне быстро стало тесно. Кто-то сел, кто-то встал, кто-то сразу открыл холодильник, как у себя дома.
Надя увидела это и внутри у неё щёлкнуло.
«Вот. Если человек открывает твой холодильник без спроса — он уже открыл твой кошелёк мысленно».
Денис начал говорить первым. Он говорил красиво, с такими словами, как «проект», «перспективы», «надо вложиться».
Надя слушала и чувствовала, как в голове появляется картинка: Денис с мешком денег бежит куда-то вдаль, а потом возвращается и говорит: «Не получилось, но опыт бесценный».
Слава поддакивал. Лариса смотрела на Надю с выражением «ты же понимаешь».
Тётя Зина вздыхала и говорила:
— Вот в наше время… мы бы так не жили… мы бы все вместе…
Юра сидел молча, вертел в руках вилку и старался быть нейтральным, как Швейцария. Но Надя знала: нейтральность в семье — это когда тебя потом назначат виноватым за то, что ты «не поддержал».
— И сколько надо? — спросила Надя, хотя уже знала ответ. Она просто хотела услышать, насколько далеко у людей фантазия.
Денис улыбнулся:
— Ну… если честно, 120. Но можно частями.
Надя посмотрела на него.
— 120 чего? — спросила она тихо.
— Тысяч, — сказал Денис так, будто речь о конфетах.
Надя села. Потому что стоять было опасно: можно было начать говорить слишком правду.
— Денис, — сказала она, — а ты понимаешь, что 120 тысяч — это не «частями»? Это половина года нашей жизни.
Денис развёл руками:
— Но это же инвестиция…
Надя вдруг вспомнила фразу из старого фильма: «Жить надо умеючи». И подумала, что их родня умеет жить умеючи — за чужой счёт.
Юра наконец не выдержал и сказал:
— Денис, у тебя инвестиция всегда в чужих карманах.
Лариса резко повернулась к нему:
— Юра! Ты что, против племянника?
— Я против того, чтобы нас считали банкоматом, — ответил Юра.
Слава кашлянул:
— Ну чего вы так… мы же по-доброму. Вы же сами говорили… ну… — он замялся и посмотрел на Юру. — Про то, что печатаете…
Надя почувствовала, как у неё внутри всё стало очень спокойным. Это было не хорошее спокойствие. Это было спокойствие перед решением, которое давно назрело.
— Ага, — сказала она. — Значит, вы серьёзно поверили?
Лариса улыбнулась:
— Ну а что? Сейчас все что-то придумывают. Подработки там… Вы же не бедствуете.
Надя встала и подошла к шкафу. Достала ту самую тетрадь с расходами. Положила на стол.
— Раз вы «по-человечески», — сказала она, — давайте по-человечески.
Она раскрыла тетрадь на странице «Февраль» и повернула к ним.
— Вот, — сказала Надя. — Коммуналка. Кредит. Аптека. Продукты. Вот сюда ещё добавим ремонт в ванной, который мы откладываем уже третий год, потому что то одному помочь, то другому.
Лариса посмотрела и скривилась:
— Ой, Надь, ну это у всех…
— Нет, — спокойно сказала Надя. — Не у всех. У некоторых ещё есть привычка считать чужие деньги.
Тётя Зина охнула:
— Надя, ну ты прямо…
— Прямо, — согласилась Надя. — Потому что по кругу я уже ходила.
Денис попытался улыбнуться:
— Ну мы же не враги…
Надя посмотрела на него внимательно:
— Денис, враг — это когда ты хочешь плохого. А вы хотите хорошего. Только почему-то хорошего за наш счёт.
В кухне повисла пауза. Даже чайник как будто закипел тише.
И тут Юра, который обычно спасался шутками, вдруг сказал серьёзно:
— Слушайте. Мы вам не обязаны. Мы можем помочь, если у нас есть возможность и желание. Но когда вы приходите толпой — это не просьба, это давление.
Лариса покраснела:
— Да кто на вас давит? Мы просто… обсуждаем.
Надя кивнула:
— Вот и обсуждайте. Только без нас.
И тут она сделала то, чего от себя не ожидала.
Она встала, открыла верхний ящик кухонного стола, достала пачку бумаги и положила на стол.
— Раз уж вы про «печатаем», — сказала Надя, — расскажу вам правду. Мы действительно печатаем. Только не деньги.
Лариса моргнула:
— В смысле?
Надя спокойно достала из шкафа принтер — обычный домашний, не новый, но живой. Юра недавно чинил его, потому что в сервисе просили сумму, от которой у Нади случилась бы мигрень.
— Мы взяли подработку, — сказала Надя. — Печатаем памятки для одной организации. Ночами, потому что днём работа и дом. За каждую пачку платят. Не миллионы. Но нам хватает на кредит и на то, чтобы не просить у вас.
Лариса открыла рот.
— Так вот почему у вас бумага! — сказала она с таким восторгом, будто раскрыла тайну века.
Надя усмехнулась:
— Да. Бумага. Не золотые слитки.
Слава почесал затылок:
— А… сколько платят?
Надя посмотрела на него.
— За ночь — примерно 1 500–2 00, если сидеть и не отвлекаться. Это если пальцы не отвалятся. И если глаза не устанут так, что потом котлету от печенья не отличишь.
Тётя Зина вздохнула:
— Ой…
Денис вдруг оживился:
— Так это же тема! А можно я тоже? Мне как раз надо…
Надя подняла руку:
— Можно.
И все замолчали. Лариса даже улыбнулась — думала, сейчас Надя скажет: «Конечно, вот вам деньги».
Но Надя продолжила:
— Можно. Приходишь сегодня в 22:00. Сидишь до 02:00. Режешь, складываешь, сортируешь. За ночь получаешь 1 500. Дальше — как выдержишь. Хочешь 120 — отработаешь. Мы не против.
Юра посмотрел на неё с уважением. Он понял: это не злость. Это педагогика.
Лариса растерялась:
— Надь, ты что… Денису учиться надо, он не может по ночам.
— А нам кредит платить можно по ночам? — спросила Надя спокойно. — Или кредит понимает, что мы устали?
Слава пробормотал:
— Ну это как-то… неудобно.
— Да, — сказала Надя. — Неудобно. Вот мы и живём в этом «неудобно» каждый день.
Денис попытался пошутить:
— Я же не работник типографии…
Надя посмотрела на него.
— А я не банкомат, Денис.
Пауза стала плотной, как манная каша, которая остыла.
Лариса встала:
— Ты нас унижаешь, Надя.
Надя тоже встала. И неожиданно для себя сказала очень простую вещь:
— Нет, Лариса. Я вас возвращаю в реальность. В реальности деньги не «немного» и не «до зарплаты». Деньги — это когда ты в магазине стоишь и думаешь: взять масло или обойтись. Деньги — это когда носки стираешь и радуешься, что не надо новые. Деньги — это когда не покупаешь себе кофту, потому что у мужа лекарство подорожало.
Юра тихо сказал:
— Ага. А вы к нам как на экскурсию.
Слава смутился. Тётя Зина заёрзала. Денис опустил глаза.
Лариса взяла пакет и сказала:
— Понятно. Будем знать.
И вся эта «делегация» ушла так же внезапно, как пришла. Только теперь в коридоре они обувались молча, без бодрых «ну мы к вам на чай».
Когда дверь закрылась, Надежда Семёновна села на табурет и вдруг засмеялась. Не потому что было весело. Потому что иначе — заплачешь, а плакать ей было жалко времени. У неё завтра снова работа, а вечером — суп и котлеты, и эта пачка бумаги, которую надо успеть сделать.
Юра сел рядом и сказал:
— Надь… ты сегодня как в «Служебном романе». Там тоже сначала всё терпели, а потом… раз — и всё стало по местам.
Надя кивнула:
— По местам — это когда каждый у своего кошелька.
На следующий день в чате «Родные» случился спектакль.
Лариса написала:
«Некоторые люди забыли, что такое семья. Деньги важнее стали».
Надя прочитала, подумала и не ответила. Потому что спорить с лозунгами — это как мыть пол в дождь: вроде занят, а смысла мало.
Но через час написал Денис:
«Тётя Лариса, я попробую сам. Пойду на подработку».
Надя удивилась. Даже чуть-чуть. Потому что от Дениса она ожидала чего угодно, кроме «сам».
Юра тоже удивился.
— Смотри-ка, — сказал он. — Может, и правда вырастет.
Надя усмехнулась:
— Вырастет — это когда сам купит себе холодильник и не будет считать чужой.
В 22:00 Денис действительно пришёл. Один. Без Ларисы. Вид у него был героический, как у человека, который решил начать новую жизнь с понедельника, но перепутал и пришёл в четверг.
Надя дала ему ножницы, показала, как резать листы, как складывать, как сортировать.
— Ровно, — сказала она. — Не как попало. Тут людям читать.
Денис сел и начал. Через двадцать минут он уже смотрел на бумагу так, будто она виновата во всех его проблемах.
— Ничего себе, — сказал он. — Это долго.
— А ты думал, — ответила Надя. — Деньги — они быстрые только в разговорах. В жизни они медленные.
Юра сидел рядом и молча подклеивал скотчем коробки для пачек. В квартире пахло чаем и свежей бумагой — странное сочетание, но в их жизни вообще многое сочеталось странно.
К полуночи Денис уже не шутил. К часу ночи он попросил воды. К двум он сказал:
— Я понял.
Надя подняла бровь:
— Что понял?
— Что 120 — это… — он подбирал слова. — Это много.
Надя кивнула:
— Поздравляю. Ты сегодня получил образование. Бесплатно.
Денис устало улыбнулся. И, что удивительно, поблагодарил.
На следующий день он перевёл Наде 1 500 обратно.
Надя посмотрела на перевод и удивилась снова. Юра сказал:
— Ну вот. Значит, не всё потеряно.
Лариса, правда, не успокоилась.
Через неделю она приехала снова. Уже одна. Без пакетов. И без бодрости.
Села на кухне, посмотрела на Надю и сказала:
— Ты думаешь, ты самая умная?
Надя спокойно поставила на стол тарелку с макаронами и котлетой.
— Я думаю, что я взрослая, — сказала она. — И я устала, что меня назначают кошельком.
Лариса отвернулась.
— Славке машину чинить надо…
— Пусть чинит, — сказала Надя. — Вы же взрослые. Мы тоже.
Лариса молчала. Потом сказала тихо:
— А если вам понадобится?
Надя усмехнулась:
— Нам понадобится — мы скажем. Только мы не придём толпой и не откроем ваш холодильник.
Лариса поморщилась, но промолчала. Видно было, что ей неприятно вспоминать эту сцену. Потому что в глубине души она понимала: да, было.
И тут случился ещё один поворот — не громкий, но жизненный.
Через пару дней тётя Зина позвонила Наде и сказала:
— Надя… ты прости. Я тогда с ними пришла, потому что Лариса сказала, что вы сами предложили помочь. А я-то думала… ну, что у вас правда всё хорошо.
Надя выдохнула. Вот оно. Оказывается, Лариса ходила по людям и рассказывала, что Надя «сама обещала». Классика жанра: сначала придумать, потом обидеться, что не дали.
— Тётя Зина, — спокойно сказала Надя. — У нас нормально. Как у всех. Просто мы не любим, когда за нас решают.
Тётя Зина вздохнула:
— Поняла.
И после этого звонка Надя почувствовала странное облегчение. Не победу — победа в семье редко бывает сладкой. Скорее, как после того, как наконец разобрал шкаф: вроде мелочь, а дышать легче.
В чате «Родные» Лариса ещё пару раз писала про «семейные ценности». Но уже без конкретных сумм. Денис пару раз спрашивал про подработку — и даже приходил ещё дважды. Работал молча, без понтов. А потом устроился на нормальную работу. Не мечту всей жизни, но такую, где платят регулярно.
Надежда Семёновна не делала из этого праздник. Она просто заметила: когда перестаёшь раздавать деньги «по-родственному», у родственников внезапно появляется мотивация.
Юра как-то вечером сидел на кухне, пил чай и сказал:
— Надь… я, конечно, пошутил тогда. Про печатать по ночам.
Надя поставила перед ним блюдце с печеньем.
— А вышло, что ты почти правду сказал, — ответила она. — Только мы печатаем не деньги. Мы печатаем границы.
Юра улыбнулся:
— Красиво сказала.
— На кухне и не так скажешь, — усмехнулась Надя. — Особенно когда котлеты подгорают, а родня пишет «хотя бы 10».
Они сидели, слушали, как холодильник ровно гудит — новый, честный, купленный не для понтов, а для жизни. На плите остывал суп. На сушилке висели носки — те самые, которые почему-то всегда исчезают парами, как зарплата.
И в этом простом бытовом мире Надя вдруг почувствовала: покой — это не когда никто не просит. Покой — это когда ты можешь сказать «нет» и не оправдываться.
А Лариса… Лариса ещё долго потом при встречах говорила:
— Ну да, вы у нас теперь строгие.
Надя только улыбалась. Потому что «строгие» — это, оказывается, просто «неудобные для тех, кто привык удобно».
И если кто-то снова начинал считать их деньги, Юра подмигивал Наде и говорил:
— Осторожнее. А то ночью печатать придётся.
Надя смотрела на него и думала: «Пусть лучше бумагу режем, чем себя — на кусочки»..
