Елена Сергеевна, женщина пятидесяти шести лет с осанкой отставного полковника и душой, закаленной тридцатилетним стажем работы старшим технологом на мясокомбинате, стояла у плиты. На сковороде, брызгая раскаленным маслом, ворчали котлеты. Не какие-нибудь там магазинные полуфабрикаты из «рогов и копыт» по акции, а настоящие, домашние — свинина пополам с говядиной, лучок, размоченный в молоке батон и щепотка черного перца.
Запах стоял такой, что у любого нормального мужчины должен был случиться гастрономический экстаз. Но муж Елены, Игорь, сидел за кухонным столом с видом побитой дворняги и вяло ковырял вилкой квашеную капусту.
Елена скосила на него глаз. Она знала этот взгляд. Так Игорь смотрел, когда разбил фару на их «Рено» три года назад. И так же он смотрел, когда его сократили с должности завхоза, и он полгода «искал себя» на диване, пока Лена тащила на себе коммуналку и кредит за дачу.
— Ну, рожай уже, — спокойно сказала она, переворачивая котлету. — Чего сидишь, лицо мнешь, как тесто на пирожки?
Игорь вздрогнул, поправил застиранную домашнюю футболку (которую Лена давно грозилась пустить на тряпки) и тяжело вздохнул.
— Ленусь, тут дело такое… — начал он, старательно избегая смотреть ей в глаза. — Маринка звонила.
Елена внутренне подобралась. Марина, дочь Игоря от первого брака, была девицей тридцати двух лет, вполне самостоятельной, но обладающей удивительным талантом появляться на горизонте ровно в тот момент, когда в семье наступала финансовая стабильность. То у неё зуб разболелся (нужна платная клиника), то на зимнюю резину не хватает.
Марина не была ни модной нынче «просветленной», ни веганом, ни коучем. Она работала администратором в салоне красоты, любила колбасу не меньше Елены и в целом была бабой не злой, но какой-то… липкой.
— И что Мариночке понадобилось на этот раз? — спросила Елена, убавляя огонь. — Опять на ипотеку не хватает? Или бойфренд новый оказался альфонсом?
— Да нет, там другое, — Игорь почесал лысину. — Она квартиру хочет менять. Свою «однушку» продавать, брать «двушку» в ипотеку. Там вариант хороший подвернулся, горящий.
— Ну, рада за неё. Мы тут при чем? Денег нет, сразу говорю. Мы застекление лоджии только оплатили, на карте — три тысячи до аванса.
— Денег не надо! — поспешно замахал руками Игорь. — Там бюрократия сплошная. Ей, чтобы сделку провести, нужно выписаться из старой квартиры. А в новую прописаться она сможет только через месяц, когда дом сдадут. Там долевое… В общем, ей нужно где-то перекантоваться с пропиской. Месяца на три, не больше.
Елена замерла с лопаткой в руке. В кухне повисла тишина, нарушаемая только шипением масла.
— В смысле — «перекантоваться с пропиской»? — медленно переспросила она. — У нас, что ли?
— Ну да… — Игорь виновато улыбнулся. — Лен, ну это чисто формальность! Штамп в паспорте. Она даже жить тут не будет, у подруги поживёт. Просто нужна регистрация, чтобы банк ипотеку одобрил, там какие-то условия жесткие.
Елена аккуратно выложила котлеты в эмалированную миску, накрыла крышкой, вытерла руки полотенцем и села напротив мужа.
— Игорь, ты сейчас серьезно? — она посмотрела на него, как на нерадивого стажера, перепутавшего соль с сахаром. — Ты хочешь прописать в мою — подчеркиваю, мою — квартиру постороннюю мне взрослую женщину?
— Какая же она посторонняя? — обиделся Игорь. — Это моя дочь!
— Твоя. А мне она кто? Мы с тобой женаты десять лет. Квартира эта — наследство от моих родителей, царствие им небесное. Ты к ней отношения не имеешь, ты здесь просто прописан, как муж. И теперь ты предлагаешь мне обременить жилплощадь «мертвой душой»?
— Лен, ну чего ты начинаешь? — заныл Игорь. — Это же временно! Три месяца!
— Нет ничего более постоянного, чем временное, — отрезала Елена. — Плавали, знаем. Вон, у Светки из третьего подъезда племянник тоже «на месяц» прописался. Пятый год судится, выписать не может, потому что у того «идти некуда», а закон у нас гуманный.
— Марина не такая! — вспыхнул Игорь.
— Все они «не такие», пока квартирный вопрос не испортит, — философски заметила Елена. — И потом, Игорек, включи логику. У Марины есть мать. Твоя бывшая, Галина Сергеевна. Живет она, насколько я знаю, в шикарной «трешке» сталинской постройки. Одна. Почему бы Марине не прописаться к родной маме?
Игорь отвел глаза и начал с удвоенным интересом изучать узор на клеёнке.
— Ну… Там сложно.
— А ты упрости.
— Галка… она против.
Елена расхохоталась. Смех у неё был грудной, низкий, но в глазах веселья не было ни на грош.
— Ах, Галка против! Какая прелесть. То есть родная мать, у которой хоромы в сто квадратов, против того, чтобы дочь прописать, а я, злая мачеха в скромной «двушке» панельной, должна распахнуть объятия? С какой стати, Игорь?
— Галя квартиру продавать думает, — буркнул муж. — Говорит, лишние жильцы цену сбивают, покупатели пугаются выписки. А ей размен нужен срочный, она в Сочи собралась переезжать.
— Ну конечно, — кивнула Елена. — Галя у нас бережет квадратные метры, чтобы на старости лет греть кости у моря. А я должна рисковать своей собственностью, чтобы у твоей бывшей сделка не сорвалась? Ты себя слышишь вообще?
— Лен, ты меркантильная какая-то стала, — с упреком сказал Игорь. — Речь о помощи. По-человечески.
Елена встала, подошла к холодильнику, достала банку с солеными огурцами.
— Меркантильная, говоришь? А давай посчитаем. Прописка — это увеличение коммуналки. У нас вода по счетчикам, ладно, но вывоз мусора и общедомовые нужды считаются по головам. С какого перепугу я буду платить за твою дочь?
— Я сам заплачу! — ударил себя в грудь Игорь.
— С чего? С пенсии своей в восемнадцать тысяч? Или с той подработки сторожем, где тебе третий месяц задерживают? Игорь, мы только кредитку закрыли, которую брали на лечение твоих зубов. Ты мне про широкие жесты не рассказывай.
Разговор забуксовал. Игорь надулся и ушел в комнату смотреть телевизор. Елена осталась на кухне. Аппетит пропал, котлеты остывали. Она налила себе чаю — дешевого, «Принцесса Нури», — и задумалась.
Она не была жадной. Просто жизнь научила: как только ты даешь слабину, на твою шею тут же кто-то влезает. Свесив ножки и требуя компот. Эта квартира досталась ей потом и кровью: она дохаживала лежачую мать пять лет, параллельно работая в две смены. Каждый угол здесь был выстрадан. И пускать сюда кого-то, пусть даже на бумаге…
Вечером позвонила сама Марина.
— Тетя Лена, здравствуйте! — голос был елейный, аж патока с трубки капала. — Папа вам говорил? Вы не волнуйтесь, я все расходы компенсирую! Я даже расписку могу написать!
— Марина, — устало сказала Елена. — Расписками в ЖЭКе не расплатишься, а в суде ими только… в общем, не аргумент это. Объясни мне одно: почему мама отказала? Только честно. Про Сочи я слышала, не верю. Галина Сергеевна жару не переносит, у неё давление.
В трубке повисла пауза. Потом Марина вздохнула, уже нормальным, не «праздничным» голосом:
— Мать боится, что я потом долю потребую. У нас же та квартира приватизировалась на троих: на неё, на отца и на меня. Отец свою долю мне подарил, когда уходил, я её на мать переписала по глупости лет десять назад, когда замуж первый раз выходила, чтобы муж не претендовал. А теперь она считает, что я хочу обратно все отжать. Паранойя у неё.
— Вот видишь, — хмыкнула Елена. — Родная мать тебе не доверяет. А я должна поверить на слово?
— Тетя Лена, но у меня сделка горит! Застройщик скидку дает только до конца месяца!
— Марин, я все понимаю. Но у меня принцип: никаких регистраций. Ни временных, ни постоянных. Ищи варианты. Купи регистрацию, сейчас полно фирм.
— Это незаконно и дорого! — возмутилась Марина.
— А нервы мои трепать — бесплатно? — парировала Елена и положила трубку.
Следующие три дня в доме шла «холодная война». Игорь демонстративно не ел котлеты (доедал вчерашний суп), спал, отвернувшись к стене, и разговаривал односложно. Елена держала оборону. Она перемыла окна, перестирала шторы и даже перебрала антресоли, выкинув старые лыжи Игоря, которые тот хранил «на всякий случай» с 1985 года.
Ситуация накалилась в пятницу. Игорь пришел домой не один. С ним была Марина. С тортиком.
«Приплыли, — подумала Елена, увидев гостей в коридоре. — Интервенция».
— Лен, мы тут решили чайку попить, обсудить всё спокойно, — фальшиво-бодро заявил Игорь, помогая дочери снять пальто.
Елена молча ушла на кухню, поставила чайник. Сервиз доставать не стала, поставила обычные кружки. Раз уж война, то полевая кухня.
Марина села за стол, поправила блузку. Видно было, что она нервничает.
— Тетя Лена, я понимаю ваши опасения. Но поймите и меня. Если я сейчас не пропишусь, мне ипотеку не дадут под этот процент. Я потеряю полмиллиона!
— Полмиллиона — деньги немалые, — согласилась Елена, нарезая торт. — Но это твои полмиллиона, Марина. А квартира — моя.
— Лен, ну ты чего как неродная? — встрял Игорь. — Ну давай я расписку напишу, что если что — я сам выпишусь!
— Ты? — Елена посмотрела на мужа с жалостью. — Игорь, ты квитанцию за свет оплатить не можешь без напоминания. Куда ты выпишешься? На улицу? И её вместе с собой?
И тут Марина допустила ошибку.
— Вообще-то, — сказала она, поджав губы, — папа имеет право голоса. Он здесь живет уже десять лет. Он в ремонт вкладывался. Те обои в прихожей — на его деньги куплены.
Воздух на кухне стал плотным, как желе. Елена аккуратно положила ложечку на блюдце. Дзынь.
— Обои, говоришь? — тихо спросила она. — Шесть рулонов по пятьсот рублей. Итого три тысячи. Клей — двести. Работа — моя. Игорек тогда спину потянул, помнишь? Я клеила, он руководил.
Она повернулась к мужу.
— Значит, ты считаешь, что три тысячи рублей и десять лет проживания на всем готовом дают тебе право распоряжаться моей недвижимостью?
— Я не это имел в виду… — пробормотал Игорь, чувствуя, что земля уходит из-под ног. Марина его подставила, ляпнув про «права».
— Нет, именно это, — Елена встала. Голос её звучал спокойно, но в этом спокойствии слышался лязг затвора. — Значит так. Раз пошли такие разговоры про вклады и права. Квартира моя. Точка. Никаких регистраций не будет. Если Марине нужна прописка, пусть идет к своей маме и требует восстановления справедливости за ту подаренную долю. А если вы решите на меня давить…
Она подошла к окну, посмотрела на серый двор, где ветер гонял по асфальту пустой пакет из «Пятерочки».
— …то я напомню, Игорек, что у тебя прописка здесь тоже не вечная. У тебя есть доля в родительском доме в деревне, за двести километров. Можешь поехать туда. И Марину с собой прописать. Там воздуха свежего много, и ипотека не нужна.
На кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают дешевые часы в виде сковородки на стене.
Марина покраснела пятнами.
— Вы нас выгоняете?
— Я расставляю границы, — ответила Елена. — Я не благотворительный фонд и не паспортный стол. Я женщина, которая хочет спокойно дожить до пенсии, не вздрагивая от звонков коллекторов или судебных приставов, если у тебя, Марин, что-то пойдет не так с выплатами.
— Да как вы можете так думать! — всхлипнула Марина.
— Легко. Жизнь научила. Знаете, в чем прелесть моего возраста? Перестаешь бояться показаться плохой. Лучше быть «злой ведьмой» в своей квартире, чем «доброй дурой» на вокзале.
Марина встала, не притронувшись к торту.
— Пойдем, папа. Нам тут не рады.
Она явно ожидала, что Игорь встанет, гордо хлопнет дверью и уйдет с ней в закат. Сцена из дешевой мелодрамы.
Игорь посмотрел на дочь. Потом на Елену. Потом на остывающий чай. Он вспомнил деревню: туалет на улице, печку, которую надо топить дровами, и отсутствие интернета. Вспомнил мягкий диван в гостиной Елены и её борщи.
— Марин, ты иди, — тихо сказал он, не поднимая глаз. — Я потом позвоню.
Марина задохнулась от возмущения, схватила сумочку и вылетела в коридор. Хлопнула входная дверь.
Игорь сидел, ссутулившись.
— Жестко ты с ней, — сказал он через минуту.
— Зато честно, — Елена села обратно за стол и наконец откусила кусочек торта. Приторный, бисквит сухой. Деньги на ветер. — Игорек, запомни: у нее есть мать. И есть отец. Отец может помочь деньгами, если заработает. Руками помочь. Но не метрами. Метры — это святое.
Она подвинула мужу кружку с чаем.
— Пей. Остынет. И давай-ка искать тебе новую подработку. Маринке всё равно помогать придется, хоть немного деньгами подкинуть, раз уж у неё такая «засада» с матерью. Но — с твоих заработков.
Игорь кивнул, благодарно придвигая кружку. Он понимал: буря миновала. Его не выгнали, его просто поставили на место. И, честно говоря, на этом месте ему было гораздо спокойнее и сытнее, чем где бы то ни было.
— А торт, кстати, невкусный, — заметил он, жуя бисквит. — Твоя шарлотка лучше.
— Подхалим, — усмехнулась Елена. — Но прописку всё равно не дам.
— Да понял я, понял… — вздохнул Игорь. — Слушай, а у нас те котлеты остались? А то я на нервах проголодался, сил нет.
Елена Сергеевна посмотрела на мужа, на знакомую до каждой трещинки кухню, на сухой торт. И почувствовала странное облегчение. Мир не рухнул. Просто ещё одна маленькая битва за личные границы была выиграна.
— Остались, — сказала она, вставая, чтобы разогреть ужин. — Куда ж они денутся. Как и мы с тобой.
В окно бился мелкий осенний дождь, а на кухне снова пахло котлетами и жареным луком — запахом стабильности, которую Елена Сергеевна никому не собиралась отдавать.
