— Воровка! Открывай, я знаю, что ты там! Посылку мою верни, бессовестная! — Крик Тамары Ивановны разносился по всему подъезду, отражаясь от кафельных стен и взлетая до самого верхнего этажа. Удары кулаком в дверь Светланы были такими сильными, что казалось, косяки вот-вот не выдержат.
Светлана, только что закончившая украшать праздничный стол, вздрогнула и выронила салфетку. Сердце забилось где-то в горле. Она подошла к двери и, не открывая, спросила: — Тамара Ивановна, что случилось? Какая посылка?
— Не прикидывайся овечкой! — взвизгнула соседка, и к её голосу добавился гул голосов других жильцов, высыпавших на лестничную клетку. — Курьер оставил коробку у моей двери десять минут назад, я в глазок видела! А через минуту вышла — пусто! Кроме тебя на этаже никого нет, ты всё утро туда-сюда шастаешь со своими пакетами. Отдавай заказ, там дорогое французское вино и деликатесы к Рождеству! Я полицию уже вызвала!
Света открыла дверь. На лестничной площадке собралась внушительная толпа. Здесь был и пенсионер Степаныч, и молодая пара из сороковой квартиры, и вечно недовольная старшая по подъезду. Все смотрели на Светлану с подозрением. Тамара Ивановна, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, тыкала в неё пальцем, словно уличая в самом страшном преступлении века.
Вражда между Светланой и Тамарой Ивановной длилась уже пять лет, с самого дня переезда Светы в этот дом. Соседке, женщине старой закалки и тяжелого нрава, не нравилось в Свете всё: то, что она поздно возвращается с работы, то, что от её квартиры «слишком сильно пахнет духами», то, что она ставит машину «не по уставу».
Светлана, работавшая ландшафтным дизайнером, старалась не вступать в конфликты. Она вежливо здоровалась, придерживала лифт и даже один раз пыталась угостить соседку рассадой редких петуний, но Тамара Ивановна лишь фыркнула: «Знаем мы вашу отраву химическую».
Для Тамары Ивановны этот случай с посылкой стал «звездным часом». Она была убеждена, что молодая соседка живет не по средствам и наверняка позарилась на её дорогой заказ. Обида на «несправедливость жизни» жгла её изнутри, требуя немедленной расправы над той, кто казался ей воплощением всех бед нового поколения.
— Посмотрите на неё! — продолжала неистовствовать Тамара Ивановна. — Стоит, глазами хлопает. А коробка-то небось уже под кроватью спрятана. Люди добрые, средь бела дня грабят!
Через пятнадцать минут в подъезде появились двое полицейских. Один из них, молодой сержант, устало вздохнул: предпраздничные смены всегда были полны подобных бытовых драм.
— Так, гражданка, успокойтесь, — обратился он к Тамаре Ивановне. — Вы утверждаете, что видели, как соседка забирала вашу посылку?
— Лично не видела, но больше некому! — отрезала та. — Курьер отзвонился, сказал, что оставил. Я вышла через минуту — коробки нет. А эта, — она указала на Свету, — как раз в квартиру заходила. Я слышала, как дверь хлопнула!
Светлана чувствовала, как по спине ползет холодный липкий пот. Унижение от того, что все соседи смотрят на неё как на преступницу, было невыносимым. Но внезапно она вспомнила одну деталь.
— Подождите, — Света подняла руку. — У нас же в подъезде неделю назад установили новые камеры. И на первом этаже, и на нашей площадке, прямо над лифтом. ТСЖ решило усилить безопасность.
Тамара Ивановна на секунду осеклась. Её лицо приобрело странный сероватый оттенок. Она совсем забыла об этом новшестве, будучи слишком занятой выслеживанием «нарушений» Светы через обычный дверной глазок.
— Вот именно! — подхватил Степаныч. — Камеры-то пишут! Давайте к охраннику в каморку спустимся, у него мониторы.
Толпа, ведомая полицейскими, переместилась на первый этаж. В тесной дежурке охранник быстро отмотал запись на пятнадцать минут назад. Все затаили дыхание.
На экране появилось изображение четвертого этажа. Вот в кадре появляется курьер в яркой куртке. Он ставит коробку у двери Тамары Ивановны, делает фото для отчета и… замирает. Он начинает крутить головой, смотрит в телефон, сверяет что-то, а затем хлопает себя по лбу.
— Смотрите! — крикнул кто-то из соседей.
Курьер на записи быстро подхватил коробку обратно, зашел в лифт и уехал. Камера на первом этаже зафиксировала, как он выбегает из подъезда и направляется к соседнему корпусу, который имел точно такой же номер, но другой индекс строения.
— Ошибся адресом, — констатировал полицейский. — Пошел исправлять.
В дежурке воцарилась гробовая тишина. Светлана стояла, прислонившись к стене, чувствуя, как дрожат колени. Она посмотрела на Тамару Ивановну. Соседка выглядела так, словно её внезапно окатили ледяной водой. Краска сошла с её лица, плечи поникли, а руки, которыми она только что так яростно размахивала, бессильно повисли вдоль туловища.
Жильцы начали расходиться, бросая на Тамару Ивановну неодобрительные взгляды. «Старая склочница», — послышался чей-то шепот.
Светлана молча вышла из дежурки и направилась к лифту. Ей было невыносимо больно — не из-за посылки, а из-за той легкости, с которой люди готовы поверить в самое худшее.
Вечер опустился на город. В окнах зажглись праздничные гирлянды. Света сидела на кухне, глядя на накрытый стол, но аппетита не было. Рождественское настроение было безнадежно испорчено.
Внезапно в дверь тихо, почти робко постучали. Света вздрогнула. Неужели снова? Она подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге стояла Тамара Ивановна. Она сжимала в руках тарелку, накрытую расшитым полотенцем.
Света открыла. Соседка не поднимала глаз. Её подбородок мелко дрожал. — Света… Светочка, — прошептала она так тихо, что едва можно было разобрать. — Прости меня, дуру старую. Я ведь… я ведь накрутила себя. Одиноко мне, понимаешь? Всё кажется, что кругом враги, что все обмануть хотят. А ты… ты ведь всегда добрая была.
Она протянула тарелку. — Вот, пирог испекла. С капустой и рыбой, как мама моя пекла. Ты возьми, пожалуйста. Я ведь полдня плачу, как видео то увидела. Стыдно мне, Света. Перед Богом стыдно и перед тобой.
Светлана смотрела на трясущиеся руки пожилой женщины, на её искреннее, глубокое раскаяние, и лед в её сердце начал медленно таять. Она поняла, что эта ярость соседки была лишь щитом, за которым скрывалось бесконечное одиночество и страх перед меняющимся миром.
— Проходите, Тамара Ивановна, — Света шире открыла дверь. — Чайник как раз вскипел. У меня и конфеты есть, и салат…
Соседка недоверчиво подняла глаза, полные слез. — Ты что же… пустишь меня после всего?
— Рождество же, Тамара Ивановна. Время прощать.
Они сидели на кухне до глубокой ночи. Тамара Ивановна рассказывала о своей молодости, о муже, которого давно не стало, о сыне, который уехал далеко и редко звонил. Света слушала, и внезапно поняла, что за маской «злобной соседки» скрывался израненный, глубоко несчастный человек.
Справедливость в этот вечер восторжествовала не тогда, когда полиция посмотрела запись, а тогда, когда две женщины, разделенные годами вражды, нашли в себе силы сесть за один стол. Камеры видеонаблюдения зафиксировали правду фактов, но рождественский мир установила правда сердец.
Когда Тамара Ивановна уходила к себе, она на пороге обернулась и неловко обняла Светлану. — Спасибо тебе, дочка. Ты мне сегодня праздник спасла. Не тот, что в коробке, а тот, что внутри.
На следующее утро весь подъезд обсуждал не кражу, а то, как две заклятые противницы вместе вышли во двор кормить птиц. Вражда закончилась, оставив место тихой, теплой дружбе, которая оказалась ценнее любых французских деликатесов. Светлана больше не боялась стука в дверь, а Тамара Ивановна больше не смотрела в глазок с подозрением. Справедливость наступила окончательно — в виде мира, который дороже любой правоты.
