— Вер, там двести тысяч надо.
Вера медленно оторвала взгляд от экрана ноутбука, где сводила очередной квартальный отчет. Цифры плыли перед глазами, сливаясь в неразборчивую кашу. Она сняла очки и потерла переносицу, чувствуя, как внутри закипает глухое, уже привычное раздражение.
— Игорь, ты сейчас серьезно? Какие двести тысяч?
Муж стоял в дверях их небольшой спальни, переминаясь с ноги на ногу. Вид у него был виноватый, но в то же время настойчивый. Высокий, немного сутулый, с вечно озабоченным выражением на лице, которое, казалось, не сходило с него последние лет десять.
— Ну, у родителей же юбилей скоро. Тридцать пять лет совместной жизни. Мама хочет ресторан заказать, гостей позвать. Чтобы все «как у людей».
Вера молчала, давая ему возможность выговориться. Она уже знала, что последует дальше. Эта песня была ей до боли знакома, менялись только куплеты.
— Понимаешь, у Оксанки сейчас денег нет, у нее же ипотека, да и малому куртку зимнюю надо. А у родителей самих откуда? Пенсия… — он развел руками, словно демонстрируя очевидную истину. — Вот, мама и попросила. Сказала, мы же одна семья.
«Одна семья», — мысленно передразнила Вера. Этой фразой свекровь, Светлана Петровна, прикрывала любую свою просьбу, которая на самом деле была замаскированным требованием.
— Одна семья, значит, — Вера ровно посмотрела на мужа. — А почему тогда в этой «одной семье» финансовые обязанности распределяются так однобоко? Я что-то не помню, чтобы Оксана скидывалась нам на отпуск. Или чтобы твои родители помогли нам с первоначальным взносом на эту квартиру, которую я, между прочим, до сих пор выплачиваю.
Игорь поморщился, как от зубной боли. Он ненавидел эти разговоры. Они ставили его в неудобное положение, заставляя выбирать, а выбирать он не умел и не хотел.
— Вер, ну не начинай. Это же родители. Святое.
— Святое — это бюджет нашей собственной семьи, Игорь. У нас сын-студент, которому мы помогаем. У нас ипотека. У нас машина, которая вот-вот потребует серьезного ремонта. Откуда я возьму двести тысяч? Из воздуха?
— Ну ты же у нас главный бухгалтер, — он попытался неуклюже улыбнуться. — Ты всегда что-нибудь придумаешь. Премию какую-нибудь выпишешь себе…
Тут Вера не выдержала. Она резко захлопнула крышку ноутбука. Звук получился сухим и громким в вечерней тишине.
— Что я придумаю? Игорь, ты вообще слушаешь, что ты говоришь? Я не могу просто так «выписать себе премию». Это не твой гараж, где можно договориться с мужиками. Это серьезная фирма. И у меня нет никаких заначек, потому что все наши деньги уходят на нашу жизнь и на постоянное спонсирование твоей родни!
Она встала и подошла к окну. За ним уже сгустились сумерки, зажглись фонари. Где-то внизу проехала машина, осветив на мгновение их комнату. Вера смотрела на свое отражение в темном стекле: уставшая сорокатрехлетняя женщина с жесткой складкой у рта. Куда делась та веселая, легкая девушка, которой она была когда-то?
— А самое интересное, — она обернулась, и голос ее прозвучал холодно и отстраненно, — меня на этот юбилей вообще кто-нибудь позвал?
Игорь отвел глаза. Вот он, самый неприятный момент.
— Мама сказала… ну, что это больше для своих, для родственников. Что ты все равно работаешь много, устаешь, тебе будет неинтересно слушать их стариковские разговоры.
В ушах у Веры зазвенело. Значит, так. Она, которая должна оплатить этот банкет, даже не входит в круг «своих». Она — просто кошелек. Удобное приложение к мужу, которое генерирует деньги.
— Разбежались, — тихо сказала она.
— Что? — не понял Игорь.
— Я сказала, разбежались, — повторила Вера громче, чувствуя, как ледяной панцирь, который сковывал ее много лет, трещит и разлетается на куски. — Никаких денег не будет. Ни двухсот тысяч, ни двадцати, ни даже двух. Передай своей маме, что спонсорская программа закрыта. Навсегда.
Она ожидала чего угодно: криков, уговоров, скандала. Но Игорь лишь растерянно смотрел на нее, словно не понимая смысла сказанных слов.
— Вер, ты чего? Ты не можешь так… Что я им скажу?
— Правду, Игорь. Скажи им правду. Что твоя жена, оказывается, тоже человек, а не банкомат. И что у нее, представь себе, есть чувство собственного достоинства.
На следующий день телефон начал разрываться с самого утра. Вера сбрасывала звонки со знакомого номера свекрови, но Светлана Петровна была настойчива. Наконец, Вера взяла трубку, включив громкую связь.
— Верочка, деточка, что случилось? Игорек мне такое говорит… Я, наверное, не так его поняла, — заворковал в трубке голос свекрови, елейный и вкрадчивый. — Ты же знаешь, как мы тебя любим, как ценим…
— Здравствуйте, Светлана Петровна, — сухо ответила Вера, продолжая заваривать себе кофе. — Игорь вам все правильно передал. Денег не будет.
В трубке на секунду повисла тишина. Потом тон резко изменился.
— Это что еще за новости? Ты что себе позволяешь? Мы тут уже ресторан почти заказали, людей пригласили! Ты хочешь нас опозорить?
— Опозорить? — Вера усмехнулась. — По-моему, позорить себя — это требовать с невестки деньги на праздник, на который вы ее даже не соизволили позвать.
— Ах, вот оно что! Обиделась! Фифа какая! — зашипела свекровь. — Да кому ты там нужна со своей кислой физиономией? Сидела бы в углу и молчала! Это семейный праздник, наш с Михаилом! А ты нам — чужой человек.
«Чужой человек», — повторила про себя Вера. Двадцать лет брака, сын, общая ипотека, бесконечная финансовая помощь — и все равно «чужой человек».
— Вот именно поэтому чужой человек вам ничего не должен, — спокойно парировала Вера. — Празднуйте на свои. Или попросите у Оксаны, она же своя, родная кровь.
— У Оксаночки трудности! — взвизгнула Светлана Петровна. — У нее ребенок! Ты бессовестная! У тебя нет сердца! Я на тебя всю жизнь положила, Игоря для тебя растила, а ты…
Вера молча нажала на кнопку отбоя. Руки слегка дрожали. Не от страха, а от вырвавшейся на свободу ярости. «Игоря для меня растила». Какая избитая, фальшивая фраза. Она растила его для себя, как удобного, послушного мальчика, который никогда не посмеет ей перечить.
Вечером состоялся второй раунд разговора с мужем. Он пришел с работы мрачнее тучи. Не раздеваясь, прошел на кухню, где Вера ужинала в одиночестве.
— Мать звонила. У нее давление подскочило. Сказала, если мы не дадим денег, она ляжет и умрет, и это будет на твоей совести.
Он сказал это так, будто просто передавал сводку погоды. Вера посмотрела на него внимательно.
— А ты сам что думаешь, Игорь?
— Я думаю, что это уже перебор, — неожиданно твердо сказал он. — Я понимаю, что двести тысяч — это много. Но можно же найти какой-то компромисс? Может, дадим сто? Или пятьдесят? Просто чтобы они успокоились. Для мира в семье.
«Мир в семье», — очередная мантра. Мир, купленный за ее деньги и ее унижение.
— Игорь, мира в нашей семье давно нет. Есть ты, есть я, а есть твоя семья, которая использует нас как ресурс. И ты им в этом потакаешь. Дело не в сумме. Дело в принципе. Они перешли черту.
— Какую черту, Вер? Это же просто деньги!
— Нет! — она стукнула ладонью по столу. — Это не просто деньги! Это мое время, мои нервы, моя жизнь, которую я трачу, зарабатывая их! Это наше с тобой будущее, которое мы могли бы строить, если бы не эта черная дыра! Это уважение ко мне, которого нет! Тебя устраивает, что твою жену не считают за человека, а просто выставляют ей счет?
Он молчал, глядя в пол. Его молчание было красноречивее любых слов. Ему было неловко, неприятно, но в глубине души он считал, что проще заплатить и забыть. Проще засунуть голову в песок, как он делал всегда.
— Я устала, Игорь, — сказала Вера уже совсем другим, тихим голосом. — Я больше так не могу. Либо ты на моей стороне, на стороне нашей семьи, либо…
Она не договорила. Да и не нужно было. Он все понял.
Следующие несколько дней прошли в тягостном молчании. Игорь ходил по квартире тенью, пытаясь поймать взгляд Веры, но она его избегала. Она работала, приходила домой, готовила ужин, занималась своими делами, словно его и не было. Она чувствовала, как внутри нее что-то обрывается, какая-то последняя ниточка, связывавшая их.
В субботу утром, когда Вера собиралась поехать в магазин, на пороге возникла «тяжелая артиллерия» — Светлана Петровна собственной персоной, а за ней, для массовки, маячила Оксана.
— Мы пришли поговорить, — без предисловий заявила свекровь, проходя в прихожую и хозяйским жестом скидывая пальто на пуфик. Оксана скромно притулилась у двери.
Вера молча посторонилась. Она знала, что этот визит неизбежен.
— Где мой сын? — властно спросила Светлана Петровна.
— На балконе курит, — ровно ответила Вера.
Свекровь прошествовала на кухню, оглядывая все критическим взглядом, будто впервые здесь оказалась.
— Так вот, Вера, — начала она, усаживаясь за стол. — Я решила дать тебе последний шанс. Мы люди не гордые, мы готовы тебя простить.
Вера чуть не рассмеялась. Простить ее? За что? За то, что она отказалась быть дойной коровой?
— Нам не нужно ваше прощение, Светлана Петровна. Нам от вас вообще ничего не нужно.
— Ты так разговариваешь со старшими? — вмешалась Оксана, до этого молчавшая. — Мама из-за тебя чуть в больницу не загремела!
— Переживет, — отрезала Вера. — Она у вас женщина крепкая, особенно когда дело касается чужих денег.
Светлана Петровна побагровела.
— Да как ты смеешь! Мы тебя в семью приняли, обогрели! А ты оказалась змеей пригретой! Всегда знала, что ты не пара моему Игорю! Расчетливая, бессердечная!
На шум вышел Игорь. Увидев мать и сестру, он тяжело вздохнул.
— Мам, зачем вы приехали? Я же просил не надо…
— А как не надо, сынок? — запричитала Светлана Петровна, мгновенно меняя гнев на скорбь. — Она же нас всех в могилу свести хочет! От семьи тебя отрывает! Посмотри, на кого ты стал похож рядом с ней!
Она впилась взглядом в Веру.
— Мы тут посовещались и решили. Раз ты такая жадная, бог с тобой. Юбилей мы отметим. Но раз ты не хочешь по-хорошему, будет по-плохому. Игорь возьмет кредит. На свое имя. А ты, как жена, будешь его выплачивать. Никуда не денешься.
Это был удар ниже пояса. Холодный, продуманный, жестокий. Они решили обойти ее и надавить на самое слабое звено — на Игоря. И судя по тому, как он опустил голову, он уже был готов сдаться.
Вера посмотрела на мужа. На его лице была написана вся гамма чувств: стыд, беспомощность, страх перед матерью. И ни капли решимости защитить свою жену, свою семью.
В этот момент Вера поняла, что все кончено. Окончательно и бесповоротно. Дело было уже не в юбилее и не в деньгах. Дело было в предательстве. Молчаливом, трусливом, будничном предательстве человека, которого она когда-то любила.
— Хорошо, — сказала она неожиданно спокойно. Все внутри нее стало холодным и ясным. — Пусть берет кредит.
Светлана Петровна и Оксана победно переглянулись. Игорь поднял на Веру удивленный взгляд.
— Только выплачивать его он будет сам, — продолжила Вера, глядя прямо в глаза мужу. — Потому что я подаю на развод. И на раздел имущества. Включая эту квартиру, которая в ипотеке. Так что, Светлана Петровна, прежде чем праздновать юбилей, подумайте, где будет жить ваш сын после того, как банк заберет половину стоимости этой квартиры для погашения долга.
На кухне воцарилась мертвая тишина. Лицо свекрови вытянулось. Она явно не ожидала такого поворота. В ее сценарии Вера должна была покричать, поскандалить и в итоге смириться.
— Ты… ты блефуешь, — неуверенно пролепетала она.
— Попробуйте, проверьте, — Вера взяла со стола ключи от машины и свою сумку. — А теперь, будьте добры, освободите мою квартиру. У вас пять минут.
Она не стала дожидаться их реакции. Развернулась и вышла из квартиры, плотно прикрыв за собой дверь. Спускаясь в лифте, она не чувствовала ни слез, ни обиды. Только странное, оглушающее опустошение и… облегчение. Будто с плеч свалился огромный, тяжелый камень, который она тащила на себе двадцать лет.
Она села в машину и несколько минут просто сидела, глядя перед собой. Куда ехать? К подруге? В гостиницу? Пока не знала. Но она точно знала одно: назад дороги нет. Тот мир, где она была удобной, безотказной Верой, перестал существовать. Она сама захлопнула за ним дверь.
Через пару часов Игорь начал обрывать ей телефон. Вера не отвечала. Потом пошли сообщения. «Вер, вернись, поговорим», «Они уехали», «Я все понимаю, я был неправ», «Прости меня».
Она читала их с холодной отстраненностью. Он был неправ. Но поймет ли он когда-нибудь, в чем именно? Поймет ли, что дело не в ссоре, не в резких словах, а в том, что он год за годом, день за днем позволял вытирать об нее ноги, позволял своей родне разрушать их собственную семью?
Вечером она сняла небольшую квартиру на месяц. Перевезла самое необходимое: ноутбук, документы, кое-какую одежду. Впервые за много лет она была одна в тихой, чужой квартире. И эта тишина не угнетала, а наоборот, лечила.
Через неделю она подала документы на развод. Игорь был в шоке. Он приехал к ней на работу, ждал у входа. Выглядел осунувшимся, постаревшим.
— Вера, я прошу тебя, не делай этого. Я поговорю с ними. Я все решу. Я больше никогда…
— Поздно, Игорь, — прервала она его. — Ты должен был «решить» десять лет назад. Пять лет назад. Даже месяц назад. У тебя было много шансов. Ты ими не воспользовался.
— Но я люблю тебя!
— Любовь — это не слова, Игорь. Это поступки. Это защита. Это когда твоя женщина — твой главный приоритет, а не разменная монета в отношениях с мамой. Ты свой выбор сделал. Теперь позволь мне сделать свой.
Она обошла его и пошла к своей машине. Он что-то кричал ей в спину, но она уже не слушала.
Юбилей родители Игоря все-таки отметили. Скромно, дома. Без ресторана и сотни гостей. Оксана, по слухам, взяла микрозайм, чтобы купить родителям подарок и накрыть на стол.
Бракоразводный процесс был долгим и неприятным. Светлана Петровна пыталась на суде доказать, что Вера — аморальная личность, бросившая мужа в трудную минуту. Но ипотечный договор и выписки с банковских счетов, которые Вера предоставила, говорили сами за себя. Квартиру пришлось продать. Деньги поделили. Игорь, выплатив свою долю банку, остался с небольшой суммой и переехал жить к родителям.
Вера сняла новую квартиру, сделала там ремонт по своему вкусу. Работала, встречалась с подругами, записалась на йогу. Иногда она ловила себя на мысли, что ей не хватает привычного вечернего присутствия Игоря, его ворчания, его тепла рядом. Но потом она вспоминала это чувство унижения, эту бесконечную борьбу — и тоска отступала. Свобода оказалась немного горькой, но пьянящей.
Однажды, спустя почти год, он позвонил ей. Голос в трубке был чужим и уставшим.
— Привет. Как ты?
— Нормально, — ответила Вера. — А ты?
— Живу… У матери. Оксана развелась, теперь тоже с нами. Весело, в общем.
Он помолчал.
— Я тут подумал… Может, зря мы так? Может, можно было все исправить?
Вера посмотрела в окно. На улице шел дождь.
— Нет, Игорь. Нельзя. Некоторые вещи не исправляются. Прощай.
Она положила трубку и больше никогда не брала ее, когда звонил этот номер. История была окончена. Без примирения. Без прощения. Просто жизнь пошла дальше. У каждого — своя…
