Я всегда знала, что Валентина Михайловна меня не любит. Не в открытую, нет — она была слишком умна для этого. Просто существовала рядом с такой тихой, непоколебимой холодностью, как стена, которая не давит, но и не пускает. Улыбалась за столом, расспрашивала о работе, иногда привозила варенье. Но в глазах — всегда это едва уловимое выражение, будто я занимаю чужое место. Место той девушки, которую она мысленно выбрала своему сыну. Той, которой не существовало.
Паша говорил, что я придумываю. Что мама просто такой человек — сдержанный, не умеет выражать тепло. Я верила ему охотнее, чем собственным ощущениям, потому что хотела верить. Когда любишь человека, очень хочется, чтобы и его мир был хорошим.
Мы снимали квартиру уже четыре года. Небольшую, двухкомнатную, на шестом этаже панельки с видом на парковку. Я неплохо зарабатывала — руководила отделом в дистрибьюторской компании, получала хорошие бонусы, умела откладывать. Паша работал в строительной фирме, получал стабильно, но без взлётов. Мы вели общий бюджет и несколько лет методично копили на своё жильё. Это была наша общая мечта — не просто квадратные метры, а ощущение почвы под ногами. Что есть место, которое твоё. Куда можно вернуться и знать, что оно никуда не денется.
Когда на счету накопилась сумма, достаточная для первоначального взноса или для покупки скромной квартиры в не самом центре, мы начали смотреть варианты. Я каждый вечер листала объявления, делала пометки в блокноте, строила таблицы в Excel. Это было похоже на азарт, на предвкушение. Мы с Пашей вечерами ходили по просмотрам, держались за руки в лифтах чужих домов и представляли, как могли бы жить здесь или вот здесь.
Именно тогда Валентина Михайловна позвонила сыну.
Я слышала только его сторону разговора. Паша слушал, хмурился, потом вдруг оживился, сказал «погоди, мам, это интересная мысль» и вышел на балкон. Я не подслушивала — просто они говорили долго, и я успела приготовить ужин, накрыть на стол и выпить полчашки остывшего чая, прежде чем он вернулся.
— Мама предлагает кое-что обсудить, — сказал он, садясь напротив меня с таким лицом, каким говорят о чём-то, что уже почти решили, но делают вид, что ещё нет.
Суть была такая: Валентина Михайловна давно мечтала о даче. Не о шести сотках с покосившимся домиком, а о настоящем загородном доме, где можно жить по-человечески. Сад, воздух, тишина. Она устала от города, от шума, от соседей за стенкой. Ей хотелось на природу. И вот — предложение. Мы покупаем ей такой дом на наши накопленные деньги. А она прописывает нас в свою городскую квартиру, оформляет на Пашу и остаётся жить за городом. Все в выигрыше.
Я молчала долго.
— Рита, это же хорошая идея, — сказал Паша. — Подумай: мы получаем квартиру в хорошем районе, не берём ипотеку, не переплачиваем банку. Мама получает то, о чём мечтала. Все счастливы.
— Паша, — сказала я осторожно, — квартира будет оформлена на тебя?
— Ну, на нас. На меня для начала, а потом разберёмся.
— А «разберёмся» — это когда?
Он немного смутился, но продолжал убеждать. Говорил, что мама — человек слова, что они с ней всегда доверяли друг другу, что она не в том возрасте и не того склада, чтобы устраивать какие-то игры. Говорил, что дом за городом — это вложение в её счастливую старость. Что мы, по сути, делаем доброе дело.
Я сомневалась. Долго и мучительно. Что-то не давало мне покоя. То самое чувство, когда не можешь объяснить логически, но которое не отпускает. Я несколько раз порывалась сказать «нет, давай купим своё», но Паша каждый раз находил новый аргумент, новый угол зрения. Он умел убеждать — не давлением, а терпением. Он просто снова и снова возвращался к теме, мягко, без раздражения, и постепенно моё сопротивление размывалось.
В итоге я согласилась. Мы поехали смотреть варианты вместе с Валентиной Михайловной. Она держалась радостно, казалась помолодевшей. Трогала заборы, заглядывала в окна, рассуждала, где поставит теплицу, а где разобьёт цветник. Я смотрела на неё и думала: может, я просто предвзята. Может, она и правда просто хочет на природу. Может, всё будет хорошо.
Дом нашли хороший. Небольшой, но крепкий — кирпичный, с нормальной кровлей, тёплый, с большой верандой и старым яблоневым садом. До города — меньше часа на машине. В доме было всё необходимое. Участок ухоженный. Соседи тихие. Валентина Михайловна обошла его трижды и сказала: «Вот оно».
Мы отдали почти все накопленные деньги. Осталась совсем небольшая подушка — на обустройство, на переезд, на первое время. Я подписывала бумаги с неприятным чувством, но говорила себе: это правильно. Мы же семья. Это так и должно быть.
Валентина Михайловна переехала в середине мая. Мы помогали ей паковать вещи, грузить коробки, везли на двух машинах. Она расставляла посуду на новой кухне и улыбалась — по-настоящему, тепло, как я редко видела её улыбающейся. Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь.
Паша обнял меня у машины и сказал: «Видишь? Всё хорошо».
Я кивнула. Мне хотелось верить.
Примерно через три недели она позвонила.
Сначала это были вскользь брошенные фразы — «что-то давление пошаливает», «спина не даёт покоя», «ночью плохо сплю». Я не придавала значения — у неё и раньше бывало, она вообще любила поговорить о здоровье. Потом звонки стали чаще. Потом в её голосе появился другой оттенок — не жалобный, а настойчивый. Требующий.
— Рита, ты понимаешь, что она жалуется каждый день уже две недели? — сказала я Паше однажды вечером.
— Она просто привыкает, — ответил он, не отрываясь от телефона. — Новое место, всё-таки.
— Она говорит, что не может там жить. Паша, она именно так и говорит.
Он поднял на меня глаза. Что-то прочитал в моём лице.
— Погоди. Она что, хочет вернуться?
— Я не знаю, что она хочет. Но я начинаю догадываться.
Он уехал к ней в следующее воскресенье. Я осталась дома и несколько часов просидела у окна, глядя на парковку под нашей съёмной квартирой. Думала о том, что мы уже могли переезжать в нашу — пусть условно нашу — квартиру. Что я отдала деньги, которые откладывала три года, и теперь сижу и жду, что скажет женщина, которая никогда меня не любила.
Паша вернулся хмурым.
— Она говорит, что ей плохо там. Сердце, давление, далеко от поликлиники, одна, страшно.
— И что она предлагает?
Он помолчал.
— Хочет вернуться в квартиру.
Тишина между нами стала очень плотной.
— Паша, — сказала я, и голос у меня был очень ровным, потому что если бы я позволила себе интонации, то уже не остановилась бы, — мы отдали все деньги. Все. Мы до сих пор снимаем квартиру. Мы потратили наши накопления на дом, который она теперь не хочет. Ты понимаешь, что это значит?
— Я понимаю, — сказал он тихо.
— Тогда объясни мне, пожалуйста, что мы теперь будем делать.
Он не ответил сразу. Я видела, как ему тяжело — он любил мать, всегда любил, и сейчас ему нужно было удержать вместе эту любовь и то, что она сделала. Это была невозможная задача.
— Я поговорю с ней ещё раз, — сказал он наконец.
— Нет, — ответила я. — На этот раз я поеду сама.
Он посмотрел на меня с тревогой, но не стал возражать. Может, тоже понял, что есть вещи, которые должны быть сказаны без посредников.
Я приехала в пятницу. Валентина Михайловна открыла дверь в халате, с видом страдалицы. Веранда, на которой она ещё месяц назад мечтала пить утренний чай, была пуста. Цветы на клумбе засохли — не поливала. Яблони цвели сами по себе, без участия хозяйки.
Мы сели на кухне. Она поставила чайник. Я смотрела на её руки — уверенные, привычные движения, никакого тремора, никакой слабости. Всё с ней было в порядке. Именно это меня и бесило.
— Валентина Михайловна, — сказала я, — давайте поговорим честно. Без «сердечко пошаливает» и «давление скачет». Вы здоровая женщина, я вижу. Скажите мне прямо: вы хотите вернуться в квартиру?
Она поджала губы.
— Я не ожидала, что будет так тяжело. Одна, в чужом месте…
— Это не чужое место, — перебила я спокойно. — Это дом, который мы купили на все наши деньги. Вы его выбрали. Вы трижды приезжали его смотреть и сказали «вот оно». Прошло меньше двух месяцев.
— Здоровье не спрашивает, сколько прошло, — сказала она с обидой.
— Хорошо. Допустим, со здоровьем что-то изменилось. Но вы же понимаете, что происходит? Мы с Пашей до сих пор снимаем квартиру. Мы потратили всё, что откладывали. И теперь вы говорите, что хотите забрать то, что обещали нам. Это называется — вы нас обманули.
Слово упало между нами, как камень в воду. Она отвела глаза.
— Я не обманывала. Я правда думала, что смогу.
— Валентина Михайловна, — сказала я, и голос мой стал чуть тише, но оттого не мягче, — я прошу вас об одном. Скажите мне правду. Настоящую. Вы же умный человек. Вы что-то просчитывали, когда предлагали нам эту схему. Что именно?
Долгая пауза. Она смотрела в чашку с чаем. За окном ветер качал ветки яблони.
И вдруг она заговорила — тихо, без защитных интонаций, голосом другим, настоящим:
— Я думала о Паше. О том, что если у вас не сложится… Ну, мало ли как бывает. Я хотела, чтобы всё осталось в семье. Квартира — его, дача — тоже в семье. Чтобы ты не могла ничего забрать.
Я смотрела на неё и чувствовала странное, почти спокойное ощущение. Не удивление — удивления не было совсем. Только усталость. И что-то похожее на печаль.
— Значит, вы с самого начала знали, что так сделаете.
— Я не знала, — тихо сказала она. — Я думала — буду жить здесь. Но потом начала думать: а вдруг? Вдруг вы разойдётесь, а квартира окажется неизвестно у кого…
— У меня, — сказала я. — Вы имеете в виду — у меня. Потому что я внесла деньги. Потому что я зарабатываю. И это вас пугало.
Она не ответила. Ответ был в её молчании.
Я встала. Допила чай. Поставила чашку.
— Я скажу Паше, что вы ему расскажете всё это сами, — произнесла я. — Именно так, как сказали мне. Он взрослый человек и имеет право знать.
Я уехала, не дожидаясь возражений.
Паша приехал к матери на следующий день. Я не просила его брать меня с собой — хотела, чтобы они поговорили без меня. Чтобы он услышал это не в моём пересказе, а из её уст. Он вернулся поздно вечером, молча разулся в прихожей и долго стоял у окна. Я не подходила.
Наконец он обернулся.
— Она рассказала.
— Я знаю.
— Рита, я… — он запнулся. — Мне стыдно. За неё. За то, что уговорил тебя.
— Ты не знал.
— Должен был понять. Ты же говорила. Чувствовала что-то. А я говорил «придумываешь».
Я подошла к нему. Обняла. Мы стояли так довольно долго — молча, потому что некоторые вещи лучше переживаются в тишине, чем в словах.
— Что ты ей сказал? — спросила я наконец.
— Что она должна продать дачу. И вернуть нам деньги.
Я подняла голову.
— И она согласилась?
— Она плакала, — сказал он. — Говорила, что не хотела плохого. Что думала о семье, о сыне. Что я должен понять её как мать.
— И ты понял?
Он помолчал.
— Я понял, что она любит меня по-своему. По-настоящему, но по-своему. Так, что в этой любви мне есть место, а тебе — нет. Я понял, что она никогда не считала тебя частью семьи. Что деньги, которые ты зарабатывала три года, для неё были — твоими деньгами. Которые могут уйти. А значит, надо было подстраховаться.
Голос у него был ровный, но в нём было что-то надломленное.
— Паша, — сказала я осторожно, — ты злишься на неё?
— Да, — ответил он просто. — Злюсь. И мне от этого очень плохо.
Валентина Михайловна продала дачу — не сразу, это заняло несколько месяцев. Покупатели было не много, она нервничала, звонила нам почти каждый день с разными новостями и промежуточными результатами. Я брала трубку, отвечала коротко и вежливо. Паша разговаривал с ней дольше, но тоже без прежней теплоты.
Деньги она вернула. Не все — дачу пришлось продать дешевле, чем мы покупали, потому что рынок просел, а время было упущено. Разница была ощутимой. Я не стала скандалить по этому поводу — устала. Взяла то, что вернули, и сказала Паше: начинаем сначала.
Мы купили квартиру через год после всей этой истории. Небольшую, не в том районе, о котором мечтали, но долше копить и ждать уже не могли. Я сама оформила документы, сама подписала каждую бумагу, сама получила ключи. Когда мы в первый раз вошли туда — пустую, со следами чужой жизни на обоях, с незнакомыми запахами, — я прислонилась спиной к стене и почувствовала что-то, что трудно описать. Не радость даже — что-то более тихое. Облегчение, что ли. Ощущение, что вот теперь земля под ногами.
Паша обнял меня сзади, уткнулся лицом в волосы.
— Прости меня, — сказал он. — Ещё раз. В последний раз, обещаю.
— Ты уже попросил раз сто, — ответила я.
— Сто первый не помешает.
Я засмеялась. Он тоже.
С Валентиной Михайловной мы видимся на праздники. Она вернулась в свою квартиру, живёт там одна, здоровье у неё в порядке — я это знаю, потому что Паша регулярно её навещает и регулярно мне докладывает. Она держится корректно. Я держусь корректно. Мы обе знаем, что произошло, и обе знаем, что этого не забыть, — просто живём с этим знанием.
Иногда я думаю о том, что она, наверное, и правда любит сына. По-настоящему, как умеет. Просто в этой любви есть что-то собственническое, что-то, что не умеет отпускать и доверять. Что видит в невестке не человека, а риск. Не знаю, виновата ли она в этом или просто такой выросла. Наверное, это не важно — важно то, что случилось и что из этого вышло.
Важно то, что мы выкарабкались. Вдвоём.
Важно, что Паша встал на мою сторону — не против матери, но рядом со мной. Это стоит многого. Это, пожалуй, стоит даже того потерянного года и той разницы в деньгах, которую мы так и не вернули.
У нас теперь есть квартира. Она наша — полностью, юридически, без оговорок. Маленькая, со скрипучей паркетной доской в прихожей и видом на чужие крыши. Но наша.
По ночам, когда не спится, я иногда лежу и слушаю, как дышит во сне Паша, и думаю: я не жалею ни об одном решении, которое привело меня сюда. Даже о плохих — особенно о плохих. Потому что они научили меня доверять своему чувству. Которое нельзя объяснить логически, но которое, как выяснилось, почти никогда не ошибается.
В следующий раз я его послушаю сразу.
