— Ты, Марина, мать свою совсем не уважаешь? — Лидия Петровна сложила руки на груди, стоя посреди заваленной игрушками гостиной. — У меня в кухне шкафы от сырости вздулись, смотреть тошно. А вам государство такие деньжищи на детей отваливает. Дай мне пятьдесят тысяч с пособий, я хоть фасады обновлю. Не обеднеете!
Марина, прижимая к себе годовалого Егорку, растерянно посмотрела на мужа. Павел, только что вернувшийся с работы, замер в дверях.
— Лидия Петровна, вы сейчас серьезно? — голос Павла был ровным, но в глазах зажегся недобрый огонек. — Эти деньги целевые. На питание, на подгузники, на одежду детям. У нас старшая, Полинка, в школу в следующем году идет, ей куртку зимнюю покупать надо.
— Ой, начинается! — теща всплеснула руками. — Полинка и в старых комбинезонах перезимует, велика барыня. А я в этой гнилой кухне каждый день мучаюсь. Я вас вырастила, ночей не спала, а теперь за свои же кровные должна выпрашивать? Это долг твой, Марина! Перед матерью!
Внутри у Марины всё закипело. Обида жгла изнутри, подступая к глазам едкими слезами. Снова этот «долг». Снова она должна выбирать между спокойствием матери и благополучием собственных детей.
Лидия Петровна всегда была женщиной «с размахом», правда, за чужой счет. Когда Марина выходила замуж за Павла, простого инженера, мать кривила губы: «Могла бы и получше партию найти, с квартирой и машиной». Сама Лидия Петровна жила в трехкомнатной «сталинке», доставшейся от покойного мужа, и палец о палец не ударила, чтобы поддерживать там порядок. Она считала, что уют должны создавать дети — причем материально.
Год назад, когда родился Егорка, Лидия Петровна ни разу не пришла помочь с внуком. Зато аккурат в день зачисления пособий она оказывалась на пороге с очередным списком «нужд»: то ей телевизор новый захотелось, то на санаторий не хватает.
— Мама, мы сейчас в очень стесненном положении, — пыталась объяснить Марина. — Паше зарплату задерживают, я в декрете. Каждая копейка на счету.
— Жадины! — выплевывала Лидия Петровна. — Плоть от плоти капиталисты. Родную мать в нищете бросили.
Она мастерски разыгрывала спектакль: хваталась за сердце, картинно вздыхала над «пустым» холодильником, в котором на самом деле всегда лежала дорогая колбаса, купленная на те же выпрошенные у дочери деньги. Лидия Петровна свято верила, что внуки — это временные трудности, а её комфорт — величина постоянная.
Конфликт достиг апогея в канун Рождества. Семья решила сходить на вечернюю службу в небольшой храм на окраине. Марина надеялась, что светлый праздник хоть немного смягчит нрав матери. Но Лидия Петровна имела свои планы.
Прямо во время службы, когда хор запел праздничные ирмосы, теща наклонилась к зятю и зашипела на всё помещение:
— Ну что, Пашка, решил? Дашь денег на кухню или так и будешь жмотиться? Смотри, Бог всё видит! В святом месте стоишь, а совести ни на грош. О матери жены не заботишься!
Люди начали оборачиваться. Марина вспыхнула, готовая провалиться сквозь землю. Павел молча взял тещу за локоть и вывел в притвор храма, где было тише и безлюднее. Марина с Егоркой на руках пошла следом.
— Ты мне руки не крути! — взвизгнула Лидия Петровна, как только за ними закрылись тяжелые двери. — Я на тебя управу найду! Буду всем говорить, что ты детей голодом моришь, а теще в куске хлеба отказываешь!
— Лидия Петровна, посмотрите на меня, — спокойно сказал Павел. Он достал из внутреннего кармана куртки стопку аккуратно сложенных бумаг. — Вы спрашивали, куда уходят «такие деньжищи»?
— И куда же? На пиво себе?
Павел протянул ей первый лист. Это был чек из аптеки на восемнадцать тысяч рублей. Следом — выписка из медицинского центра.
— У Егора подозрение на врожденную непереносимость белка. Анализы, которые мы сдавали на прошлой неделе, стоят половину месячного пособия. А вот этот препарат, — он ткнул пальцем в длинное название, — мы заказывали из Москвы. Потому что без него у вашего внука начинаются судороги.
Лидия Петровна на секунду осеклась, глядя на цифры, но тут же оправилась: — Ну и что? Все болеют. Могли бы и попроще лекарства найти.
— Попроще нельзя, — тихо добавила Марина, и в её голосе была такая сталь, что мать невольно отшатнулась. — Мы тебе не говорили, чтобы не расстраивать. Думали, ты и так переживаешь. А ты… ты всё это время считала наши копейки, чтобы переклеить пленку на шкафах? Пока Егорка по ночам кричал от боли?
В притворе воцарилась тишина. Сквозь двери доносилось глухое пение хора: «С нами Бог…». Холодный зимний воздух врывался в открытую форточку, остужая пыл.
Лидия Петровна смотрела на чеки, на бледную дочь, на зятя, у которого под глазами залегли темные тени от недосыпа. Впервые в жизни ей стало по-настоящему страшно. Не за свою кухню, а за то, какой она выглядит в глазах собственной семьи. В этом святом месте, под взглядами икон, её претензии вдруг показались ей не просто наглыми, а чудовищными.
Она посмотрела на маленького Егорку, который мирно сопел на плече у матери. Малыш был одет в комбинезон, из которого явно вырос — рукава были коротковаты. Марина тоже была в старой куртке, которую носила еще до замужества.
— Я… я не знала, — пробормотала теща, и её голос вдруг стал старческим и ломким. — Марин, Паш… Я же думала, вы просто… копите на что-то.
— На что нам копить, мама? — горько усмехнулась Марина. — На здоровье детей?
Лидия Петровна медленно опустилась на лавку для прихожан. Её губы задрожали. Она вдруг вспомнила, как сама когда-то, оставшись вдовой, выкраивала деньги на новые сапоги для Марины, отказывая себе в еде. Куда делась та женщина? Когда жажда «фасадов» заменила ей любовь к своим?
— Простите меня, — вдруг выдохнула она, закрывая лицо руками. — Дура я старая. Эгоистка.
Она встала, подошла к Павлу и неловко тронула его за рукав. — Паш, не надо денег. И чеки спрячь. Я завтра приду… Если пустите. У меня там закрутки в погребе стоят, мясо есть. И… я с Егоркой посижу, пока вы поспите. Марин, я ведь еще помню, как пеленки гладить.
Марина посмотрела на мужа. Павел едва заметно кивнул.
Служба закончилась. Семья выходила из храма под звон колоколов. Снег искрился в свете фонарей, и мир казался удивительно чистым. Лидия Петровна шла чуть позади, непривычно молчаливая. Она больше не смотрела на витрины магазинов мебели. Она смотрела на короткие рукава комбинезона внука и прикидывала в уме, сколько у неё осталось на сберкнижке «на черный день».
Этот день настал, и он был вовсе не черным. Он был светлым, потому что справедливость в эту ночь победила не через скандал, а через горькое, очищающее осознание правды.
Рождество в их доме началось не с новой кухни, а с запаха домашних пирогов, которые Лидия Петровна пекла до самого утра, стараясь хоть чем-то загладить свою вину. Впервые за долгое время в семье не было «долгов» и «кредитов» — была только тихая, настоящая забота, которая грела лучше любых новых фасадов.
