Нина Алексеевна стояла в коридоре, прижимая к груди пакет с документами, и чувствовала себя персонажем какой-то нелепой пьесы, где ей забыли выдать слова. В квартире пахло напряжением и дорогим освежителем воздуха «Морской бриз», который безуспешно пытался перебить запах надвигающегося скандала.
— Паша, ты меня не слышишь? — голос Кристины звенел, как хрусталь перед тем, как разлететься вдребезги. — Я сказала: или мы живем одни, или я еду к маме. Мне вторая хозяйка на кухне не нужна!
Кристина демонстративно швырнула в раскрытый чемодан джинсы. Джинсы упали мягко, не драматично, но эффект был достигнут. Павел, сын Нины Алексеевны, стоял между двумя женщинами, напоминая потерянного спаниеля, которого одновременно зовут гулять и ругают за погрызенный тапок.
— Крис, ну что ты начинаешь? — заныл Паша, пытаясь обнять жену, которая уворачивалась с грацией мангуста. — Это же всего на три месяца. Ну куда ей деваться? Сделка зависла, реестр тупит, покупатель мутный… Не на вокзал же маме идти?
— Есть гостиницы! Есть съемные халупы! — парировала невестка. — Я работаю из дома, Паша! Мне нужен покой, а не шарканье тапочками и советы, как правильно варить гречку!
Нина Алексеевна вздохнула. Ей, вообще-то, тоже не улыбалось жить в этой модной «евродвушке», где стены картонные, а кухня объединена с залом так, что, жаря котлету, ты фактически жаришь её на диване. Ей пятьдесят восемь лет, она заслуженный экономист на пенсии (хотя в душе — свободный художник), и меньше всего ей хотелось наблюдать за молодой семейной жизнью.
Но жизнь — штука с чувством юмора, причем черным. Нина Алексеевна продала свою сталинку, чтобы помочь детям закрыть ипотеку, а на остаток купить себе скромную студию у парка. План был надежный, как швейцарские часы, но, как водится, батарейка в часах села. Деньги зависли на аккредитиве, документы на новую квартиру «встали» из-за ошибки клерка, а покупатели старой квартиры уже вежливо, но настойчиво попросили освободить жилплощадь.
— Кристина, — тихо сказала Нина Алексеевна. — Я тапочками не шаркаю. Я хожу в ортопедических шлепанцах, у них подошва пробковая, бесшумная.
Кристина замерла с феном в руке. Посмотрела на свекровь. В глазах невестки читался ужас загнанного зверя.
— Нина Алексеевна, я вас уважаю, — начала она, сбавляя обороты, но не выпуская чемодан. — Но мы с вами… мы разные. Вы привыкли, что у вас всё по полочкам. А у меня творческий беспорядок. Мы поубиваем друг друга через неделю.
— Давай заключим пакт, — предложила Нина Алексеевна, снимая пальто и аккуратно вешая его на вешалку. — Я — невидимка. Готовлю, когда ты спишь. В туалет хожу по расписанию. Советы даю только платно. Тариф — тысяча рублей за совет, деньги вперед. Учитывая мою пенсию, я буду молчать как рыба об лед.
Паша нервно хихикнул. Кристина прищурилась. Чемодан остался незастегнутым.
Первая неделя прошла в режиме холодной войны. Кристина, работавшая графическим дизайнером, сидела за компьютером в углу комнаты, отгородившись от мира огромными наушниками. Она всем своим видом показывала: «Я занята, я страдаю, мое личное пространство нарушено».
Нина Алексеевна держала слово. Она оккупировала маленький диванчик, который раскладывался в нечто, напоминающее лежбище морских котиков, и старалась слиться с обоями. У неё была электронная книга, планшет с судоку и железная выдержка.
Утро начиналось с квеста «Займи ванную». Кристина вставала в восемь и проводила там сорок минут, совершая какие-то сложные ритуалы с кремами и сыворотками. Нина Алексеевна, привыкшая вставать в шесть, к этому времени уже успевала выпить свой кофе, помыть чашку, вытереть раковину насухо (терпеть не могла капли) и уйти гулять в парк, чтобы не мозолить глаза.
Конфликт зрел не там, где ждали.
Кристина не умела готовить. Точнее, она умела заказывать доставку. Вечерами курьеры с зелеными и желтыми рюкзаками приносили пиццу, роллы или какие-то невнятные коробочки с лапшой. Паша ел, грустно вздыхал, вспоминая мамины рассольники, но молчал — боялся расстроить жену. Ипотека съедала львиную долю бюджета, а доставка доедала остатки.
На третий день Нина Алексеевна не выдержала. Она увидела чек за доставку суши и быстро перевела эту сумму в килограммы хорошей говядины. Внутренний экономист взбунтовался.
— Кристина, — сказала она, когда невестка вышла на кухню за водой. — Я понимаю, пакт о ненападении. Но у меня вопрос чисто технический. Можно я сварю суп? Просто сварю. Есть не заставляю. Мне для себя. У меня гастрит, мне роллы нельзя.
Кристина напряглась, ожидая подвоха.
— Варите. Только чтоб запаха на всю квартиру не было, меня от тяжелых запахов мутит.
Нина Алексеевна кивнула. Она сварила куриный бульон. Прозрачный, как слеза младенца, с домашней лапшой (раскатала тесто бутылкой из-под вина, потому что скалки в этом доме не водилось), с укропчиком. Запаха «тяжелого» не было. Был аромат уюта, которого в этой бетонной коробке с евроремонтом катастрофически не хватало.
Вечером Паша, придя с работы, повел носом и сделал стойку.
— Мам? Это что?
— Это мне, Пашенька, — скромно сказала Нина Алексеевна, читая книгу. — Тебе Кристина пиццу заказала.
Паша посмотрел на пиццу. Потом на кастрюлю. Потом на Кристину.
Кристина молча достала три тарелки.
— Ладно, — буркнула она. — Наливайте всем. Экономия бюджета, все дела.
Суп съели в тишине. Только ложки звякали. Кристина доела, вытерла губы салфеткой и неожиданно сказала:
— Вкусно. У меня мама так не умеет. У неё вечно всё переваренное, как клейстер.
Это был первый кирпичик, выпавший из стены отчуждения.
Настоящий апокалипсис наступил через две недели. В субботу утром телефон Кристины зазвонил с той особой настойчивостью, которая не предвещает ничего хорошего.
— Да, мам, — голос невестки стал тонким и заискивающим. — Да, мам. Нет, мы не спим. Что? Приехать? Сейчас? Но у нас планы… Да… Поняла. Выезжаем.
Кристина положила трубку и сползла по стене. Вид у неё был такой, будто ей только что сообщили о начале ядерной зимы.
— Что случилось? — осторожно спросил Паша.
— Мама едет. Точнее, мы должны её встретить на вокзале, она решила навестить нас проездом. Будет через час. А у нас… — она обвела рукой квартиру, где на стульях висели вещи, а в раковине грустила пара чашек. — У нас бардак. Она меня съест. Она скажет, что я неряха, что я загубила твою жизнь, Паша, и что шторы у нас колхозные.
Нина Алексеевна наблюдала за этой паникой с дивана. Она знала маму Кристины — Ларису Витальевну. Дама корпулентная, властная, с голосом, которым можно сваи забивать. На свадьбе она трижды пересаживала гостей, потому что «по фэн-шую не сходится», и громко сетовала, что зять «хлипковат».
— Так, отставить истерику, — вдруг сказала Нина Алексеевна командирским тоном. Она встала и поправила халат. — Паша, марш за машиной, встречай тещу. Вози её по пробкам, покажи достопримечательности, тяни время минимум полтора часа. Скажи, навигатор сломался.
— А мы? — пискнула Кристина.
— А мы займемся потемкинскими деревнями. Где у тебя тряпка?
Следующий час прошел в режиме турбореактивного двигателя. Нина Алексеевна не просто убиралась — она руководила процессом как дирижер.
— Кристина, вещи в шкаф, не складывай, просто пихай, ногой трамбуй, потом разберешь! Я беру сантехнику и кухню. Зеркала протри, мама твоя первым делом в зеркало посмотрит, искать морщины у себя и пыль у тебя.
Когда в дверь позвонили, квартира сияла стерильной чистотой, а на плите (спасибо запасам Нины Алексеевны) томилось рагу.
Лариса Витальевна вплыла в квартиру, как ледокол «Арктика». Она окинула взглядом коридор, провела пальцем по тумбочке (чисто!), поморщилась и уставилась на сватью.
— О, и Нина здесь. Живете, значит, табором? — вместо «здрасьте» выдала она. — Ну-ну. Теснота, обиды, коммунальная кухня. Кристиночка, ты похудела или это халат тебя полнит? Тебе бы витаминов попить, цвет лица серый.
Кристина сжалась. Плечи опустились, в глазах появились слезы.
— Мам, мы нормально живем…
— Нормально — это когда у каждого свой угол, а не когда свекровь на голове сидит! — отрезала Лариса Витальевна, проходя в кухню. — Ой, а шторы-то… Я же говорила, сюда нужны римские, а вы повесили эти тряпки. Паша, ты куда смотрел? А, ну да, ты у нас не по этой части…
Паша виновато молчал. Кристина кусала губы.
И тут Нина Алексеевна, которая обычно избегала конфликтов как чумы, вдруг шагнула вперед. Она улыбнулась той самой улыбкой, которой библиотекари встречают должников, потерявших редкую книгу.
— Лариса Витальевна, — мягко, но с металлическими нотками произнесла она. — Шторы эти — последний писк моды, скандинавский минимализм. Кристина сама выбирала, у неё безупречный вкус, она же дизайнер. А живем мы душа в душу, потому что интеллигентные люди везде договорятся. И кстати, Кристина не похудела, а подтянулась, ходит на фитнес. Выглядит блестяще. Садитесь лучше к столу, рагу стынет.
Лариса Витальевна поперхнулась воздухом. Ей никто никогда не возражал. Особенно эта «тихая мышь» Нина.
— Дизайнер… — фыркнула она, но тон сбавила. — Ну, давайте ваше рагу.
Весь обед Нина Алексеевна работала громоотводом. Как только Лариса открывала рот, чтобы ужалить дочь («суп недосолен», «детей когда рожать будете?»), Нина тут же перехватывала инициативу:
— Ой, Ларочка, а вы слышали, что соль нынче вредна? Мы специально на бессолевой диете, сосуды бережем! А дети — это дар, всему свое время, сейчас карьера важна. Кристину вот повысили недавно (наглая ложь), проект дали международный.
Когда Лариса Витальевна уехала, оставив после себя запах тяжелых духов и облегчение, Кристина рухнула на стул.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Вы… вы зачем соврали про повышение?
— Это не вранье, это стратегическое планирование реальности, — усмехнулась Нина Алексеевна, наливая себе чаю. — Твоя мама — женщина-танк. Против танков нужно противотанковое орудие или хитрость. Я выбрала хитрость. Не бери в голову. Она любит тебя, просто по-своему. Как умеет.
Кристина посмотрела на неё долгим взглядом.
— Она меня не любит. Она меня дрессирует. Всю жизнь. А вы… Вы меня защитили. Хотя я вам хамила и чемодан собирала.
— Глупости, — отмахнулась Нина Алексеевна. — Ты просто границы свои отстаивала. Это нормально. Я бы на твоем месте вообще замок в дверь врезала.
Лед растаял окончательно.
Оказалось, что жить со свекровью не так уж и страшно, если свекровь — адекватный человек с собственной жизнью.
Вечерами, когда Паша играл в приставку, женщины сидели на кухне. Кристина работала, а Нина Алексеевна что-то вязала или читала. Иногда они перебрасывались фразами.
— Нина Алексеевна, этот заказчик — козел, — жаловалась Кристина. — Хочет логотип «побогаче», но чтоб минимализм.
— Сделай ему золотой квадрат на черном фоне, — советовала Нина. — И скажи, что это аллюзия на Малевича, символизирующая финансовую стабильность.
— Гениально! — смеялась Кристина.
Однажды Кристина заболела. Обычная простуда, но с температурой тридцать девять, когда кости ломит и свет режет глаза. Паша, как большинство мужчин, впал в ступор, бегал вокруг с вопросом «Может, скорую?», но толку от него было мало.
Нина Алексеевна молча взяла управление на себя. Она заварила морс из клюквы (откуда она её взяла в два часа ночи?), принесла холодное полотенце, выгнала Пашу спать на диван, а сама сидела рядом, меняя компрессы.
В бреду Кристине казалось, что это её мама. Та, которой у неё никогда не было — добрая, тихая, заботливая.
— Мам, посиди со мной, — шептала она.
— Сижу, детка, сижу, спи, — отвечал спокойный голос Нины.
Утром, когда жар спал, Кристина открыла глаза. Нина Алексеевна дремала в кресле, укрывшись пледом. На тумбочке стоял свежий морс и тарелка с нарезанным яблоком.
Кристина заплакала. Тихо, чтобы не разбудить. Ей стало невыносимо стыдно за то «вторая хозяйка не нужна». Нужна. Еще как нужна. Такая — нужна.
Три месяца пролетели незаметно. Документы наконец-то оформили, сделка прошла. Нина Алексеевна получила ключи от своей новой квартиры.
В день переезда Паша носил коробки. Кристина ходила сама не своя. Она перекладывала вещи, поправляла подушки и выглядела расстроенной.
— Ну вот, — сказала Нина Алексеевна, стоя в дверях. — Свобода попугаям! Теперь заживете как короли. Никто на кухне не мешается, в туалет очереди нет.
— Вы нам не мешали, — буркнула Кристина, глядя в пол. — Может… останетесь? У нас же диван удобный. И вообще… вместе веселее. Ипотеку быстрее закроем, если вашу квартиру сдавать.
Нина Алексеевна подошла и обняла невестку. Впервые за всё время. От Кристины пахло дорогими духами, а от Нины — ванилью и немного старыми книгами.
— Нет, моя хорошая. Две хозяйки на одной кухне — это бомба замедленного действия. Даже если они любят друг друга. У молодых должна быть своя территория, свои ошибки и свои пригоревшие каши. Я буду приезжать в гости. На пироги. И вы ко мне. Я там такой балкон сделала — закачаешься, будем кофе пить.
— Обещаете? — Кристина шмыгнула носом.
— Слово экономиста. А сейчас отпустите меня, такси ждет. И кстати, — она подмигнула, — я в морозилке оставила пельмени. Самолепные. На случай, если опять с мамой поругаешься — стресс заедать.
Когда дверь за свекровью закрылась, в квартире стало оглушительно тихо. И как-то пусто.
Паша обнял жену.
— Ну что, Крис? Свобода?
— Ага, — грустно сказала Кристина. — Паш, а давай на выходных к ней поедем? Поможем шторы повесить. Я выберу. Не «колхозные».
Вечером позвонила Лариса Витальевна.
— Ну что, съехала твоя свекровь? Наконец-то вздохнешь свободно! Я тут подумала, может, мне к вам на недельку выбраться? Проконтролировать порядок…
Кристина посмотрела на трубку, потом на Пашу, потом на пустой диванчик свекрови.
— Мам, знаешь, — твердо сказала она. — Не сейчас. У нас много работы. И вообще… мы на выходные к Нине Алексеевне едем. У неё новоселье.
— К кому?! — взвизгнула трубка. — Ты променяла родную мать на эту…?
— Она мне не «эта», — перебила Кристина. — Она — семья. Извини, мам, курьер пришел. Пока.
Она нажала «отбой» и улыбнулась. Впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему взрослой. И почему-то очень хотелось пельменей. Тех самых, из морозилки….
