В палате кардиологии пахло хлоркой и тушеной капустой. Людмила Сергеевна (56 лет, главный бухгалтер, характер нордический) ненавидела больницы. Но сердце, которое она привыкла считать железным мотором, вдруг дало сбой прямо на совещании. Итог — капельница, соседка с храпом и тоска.
Соседка, кстати, попалась болтливая. Щуплая женщина с испуганными глазами и серой кожей, на вид — ровесница Людмилы, а может, и старше. Звали её Ириной.
— Ой, Людочка, а вы давление мерили? А мне вот магнезию опять не поставили… — тараторила она. — Я ведь почему слегла? Нервы. Муж у меня… сложный человек. Творческий. Ему уход нужен, а я сама рассыпаюсь.
Людмила молча кивала, уткнувшись в книгу. Ей не хотелось слушать про «творческого мужа». Своего «творческого» она выгнала двадцать лет назад и с тех пор жила прекрасно. Сама подняла двоих сыновей, купила дачу, машину. Мужчины в её жизни были, но так — для здоровья и театра. Замуж она больше не ходила. «Хватит, наелась», — говорила она подругам.
— Он ведь у меня орел, — не унималась Ирина, размешивая сахар в казенном чае. — Красавец был в молодости! Увёл меня, дуру, из семьи. Я ведь замужем была, когда мы встретились. А он говорит: «У меня жена — сухарь, бухгалтерша, она меня не понимает, а ты — муза». Ну я и растаяла.
Людмила замерла. Страница книги дрогнула в пальцах.
«Жена — сухарь, бухгалтерша». Знакомая формулировка.
— И как же зовут вашего орла? — спросила Людмила, не поднимая глаз.
— Валера. Валерий Петрович Скворцов. Может, слышали? Он в девяностые в самодеятельности пел, на гитаре играл…
Книга с глухим стуком упала на пол.
Людмила медленно повернула голову. Скворцов. Валера.
Перед ней лежала Та Самая. Разлучница. Та, к которой Валера ушел двадцать лет назад, оставив Людмилу с двумя детьми (младшему было три года) и кредитом на холодильник.
Людмила помнила тот день по минутам. Валера стоял в дверях с чемоданом и говорил: «Люда, ты меня душишь своей правильностью. А я встретил Иру. Она легкая, она смеется».
И вот она, эта «легкая Ира». Лежит на соседней койке в застиранной ночнушке, с мешками под глазами, и жалуется на давление.
Первой мыслью Людмилы было: встать и вцепиться ей в волосы. Или высказать всё. «Это ты, дрянь, украла у моих детей отца! Это из-за тебя я пахала на трех работах!».
Но она посмотрела на Ирину. Та пыталась достать с тумбочки стакан воды, и руки у неё тряслись так сильно, что вода расплескивалась. Она была жалкой. Раздавленной жизнью.
— Вам помочь? — спросила Людмила ледяным тоном.
— Ой, спасибо, Людочка. Сил нет совсем. Валера обещал прийти, яблок принести, да всё нет его. Занят, наверное.
«Занят он», — злорадно подумала Людмила, подавая стакан. — «Знаю я, чем он занят. Лежит на диване и кроссворды гадает».
— А вы? — спросила Ирина, напившись. — Вы замужем?
— Была, — отрезала Людмила. — Давно. Муж ушел к «музе». Сказал, что я сухарь.
Ирина сочувственно покачала головой, не заметив иронии:
— Вот ведь козлы бывают, а? Как можно от такой женщины уйти? Вы же видная, статная!
Людмила отвернулась к окну, чтобы скрыть кривую усмешку. Судьба — великая шутница. Она заперла в одной палате бывшую и нынешнюю, чтобы показать: приз, за который они бились, оказался пустышкой…
Вечером Людмила не выдержала. Любопытство пересилило ненависть. Ей жутко хотелось узнать: как жилось той, которая победила? Счастлива ли она была эти двадцать лет?
— Ира, а муж-то ваш… работает? — спросила она издалека.
Ирина тяжело вздохнула.
— Ой, Люда… Сложно у него с работой. Он же непризнанный гений. То там, то сям. В охране сидел, потом таксовал. Но ему же нельзя напрягаться, у него спина. Я тянула. В магазине работала, потом на складе. Две смены брала, чтобы ему на санаторий хватило.
Людмила слушала и чувствовала, как внутри разжимается пружина двадцатилетней обиды.
Она представляла себе Ирину роковой женщиной в шелках и золоте. А перед ней сидела уставшая ломовая лошадь.
— А выпивает? — уточнила Людмила.
— Бывает, — шепотом призналась Ирина. — Как запьет — туши свет. Орет, посуду бьет. Говорит: «Ты мне жизнь испортила, я мог бы артистом стать». А я терплю. Люблю ведь, дура. Да и куда он без меня? Пропадет.
— Узнаю Валеру, — пробормотала Людмила.
— Что? — не расслышала Ирина.
— Говорю, многие они такие. Артисты.
Ночью Ирина плакала. Тихо, в подушку, но Людмила слышала. У Ирины болело сердце, а медсестра спала на посту.
Людмила встала. Подошла к соседке.
— Где болит? Давит?
— Жжет… — простонала Ирина. — Страшно мне. Вдруг я умру? Валера же даже носки свои найти не может. Как он без меня?
Людмила разозлилась.
— Да сдался тебе этот Валера! О себе подумай!
Она пошла на пост, растолкала медсестру, потребовала врача. Сделали укол. Людмила сидела рядом с Ириной, держала её за холодную руку, пока та не уснула.
Смотрела на её лицо и думала: «Господи, за что мы, бабы, так убиваемся? Я ненавидела тебя двадцать лет, Ира. А ты, оказывается, не украла у меня счастье. Ты украла у меня крест. И тащила его вместо меня»…
На третий день он пришел.
Людмила узнала его по шагам в коридоре — шаркающим, тяжелым. Валера всегда ходил так, будто делал одолжение земле.
Дверь открылась…
Валерий Петрович Скворцов изменился. Полысел, обрюзг, отрастил «пивной» живот. На нем была несвежая куртка и тренировочные штаны с вытянутыми коленками. В руках — пакет-майка с одним апельсином и пачкой дешевого печенья.
— Ну, мать, ты чего разлеглась? — с порога начал он претенциозным тоном. — Дома жрать нечего, кот орет. А она тут курорт устроила.
Ирина, увидев мужа, просияла, попыталась приподняться:
— Валерочка! Пришел! А я думала…
— Думала она. Врачи что говорят? Когда выписка? Мне на рыбалку в субботу, кто мне бутеры соберет?
Людмила лежала на своей койке, отвернувшись к стене и накрывшись одеялом с головой. Её трясло. Не от страха. От смеха и отвращения. И вот по этому она рыдала три года? Вот этого считала потерей всей жизни?
Он был жалок. И он был жесток.
— Валера, мне операцию предлагают… — робко сказала Ирина. — Стентирование. Это платно, квоту ждать долго. Там тысяч пятьдесят надо… У нас же есть отложенные, на машине?
— Ты спятила? — взревел Валера. — Какая операция? Это развод на бабки! Полежи, капельницы покапай и домой. Машину я чинить собрался, там карбюратор летит. Ты о машине подумала?
Людмила резко откинула одеяло и села на кровати.
— Здравствуй, Валера.
В палате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, муха не пролетит.
Валера медленно повернул голову. Его глаза, заплывшие жирком, округлились. Челюсть отвисла.
Он узнал её. Конечно, узнал. Людмила выглядела отлично: ухоженная, в красивой пижаме, с маникюром. Она выглядела как женщина, у которой всё хорошо.
— Лю… Люда? — прохрипел он. — Ты… ты чего тут?
Ирина переводила взгляд с мужа на соседку.
— Валера, вы знакомы?
— Знакомы, — усмехнулась Людмила, вставая во весь рост. — Я та самая «бухгалтерша-сухарь», Ирочка. Первая жена твоего орла.
Ирина ахнула и прижала руки к груди. Валера побагровел.
— Ты… это… Люда… Мир тесен, да… — забормотал он, пятясь к двери.
— Тесен, Валера, — Людмила наступала на него. — Стою вот, слушаю. Значит, на операцию жене денег нет? Карбюратор важнее?
— Это не твое дело! — визгнул Валера. — Мы сами разберемся! Семья у нас!
— Семья? — Людмила кивнула на бледную Ирину. — Ты загнал её, Валера. Она на тебя двадцать лет горбатилась, как и я когда-то. Я-то спаслась, спасибо тебе, что ушел. А она вот умирает. А ты про бутерброды?
— Пошли вы обе! — Валера бросил пакет с одиноким апельсином на пол и выскочил из палаты.
Ирина сидела, оглушенная. Слезы катились по её щекам.
— Люда… Людочка… Прости меня… — зашептала она. — Я же не знала… Я думала, ты плохая… Он так рассказывал…
Людмила подошла, села рядом и обняла её. Впервые за эти дни по-настоящему.
— Дуры мы, Ирка. Обе дуры. Только я везучая, а ты нет. Но ничего. Мы это поправим…
Выписали их в один день.
Ирина была слаба. Ей действительно нужна была операция, и срочно.
Валера за ней не приехал. Сказал по телефону: «Сама доберешься, я занят».
Людмила вызвала такси.
— Едем ко мне, — скомандовала она.
— Люда, как к тебе? Неудобно… Я домой…
— К кому домой? К этому упырю? Чтобы он тебя добил? Едем ко мне. У меня квартира большая, дети разъехались. Отлежишься, оформим тебе квоту. У меня связи в минздраве есть, я же главбух, забыла?
Так Ирина, «разлучница», оказалась в квартире своей бывшей соперницы.
Сыновья Людмилы, когда узнали, сначала крутили пальцем у виска.
— Мам, ты мазохистка? — спросил старший, Пашка. — Это же та баба, из-за которой мы безотцовщиной росли!
— Паша, — строго сказала Людмила. — Она не виновата. Виноват отец. А она — жертва. И она мне жизнь спасла, можно сказать.
— Как?
— Она забрала его себе. Представь, если бы он остался? Я бы сейчас была на её месте — нищая, больной и с дергающимся глазом.
Ирину прооперировали. Людмила оплатила часть расходов («Вернешь, когда сможешь, или отработаешь — будешь мне на даче гортензии полоть»).
Пока Ирина лежала в больнице, Людмила поехала к Валере.
— Собирай манатки, — сказала она ему с порога.
— Чего? — Валера опешил. Он сидел в трусах перед телевизором, вокруг — горы грязной посуды.
— Квартира Ирины. Добрачная. Я документы видела. Ты здесь никто. Она подает на развод.
— Какой развод?! Я больной человек! Вы не имеете права!
— Имеем, Валера. Я наняла ей адвоката. Самого злого в городе. Он тебя без копья оставит в кармане за то, что ты иждивенцем сидел на шее инвалида. Так что вали по-хорошему. К маме, в общагу — мне плевать.
Валера пытался кричать, угрожать, даже замахнулся. Людмила спокойно достала газовый баллончик.
— Только попробуй, — сказала она тихо. — Я тебя двадцать лет назад пожалела, в милицию не сдала, когда ты алименты не платил. Сейчас не пожалею.
Валера сдулся. Собрал свой чемодан — тот самый, с которым уходил от Люды — и исчез…
Прошел год.
Дача Людмилы утопала в цветах. Август, пахло яблоками и укропом.
На веранде сидели две женщины.
Одна — статная, уверенная, разливала чай. Вторая — по-прежнему худенькая, но уже с румянцем на щеках и спокойными глазами, резала шарлотку.
— Люда, а Пашка звонил? Внуков привезут? — спросила Ирина.
— Привезут в пятницу. Готовься, Ира, они просили твои пирожки с капустой. Мои они не едят, говорят — тесто толстое.
Ирина засмеялась. Счастливо.
Она жила теперь здесь, на даче, круглый год. Квартиру свою сдавала, деньги копила — хотела съездить в санаторий, настоящий, в Кисловодск. Вместе с Людой, конечно.
Сыновья Людмилы приняли Ирину. Они называли её «тетя Ира» и шутили, что у них теперь «гарем матерей». Ирине некуда было девать свою нерастраченную заботу (своих детей у неё не было, Валера не хотел), и она обрушила её на внуков Людмилы. И те платили ей любовью.
Калитка скрипнула.
На дорожке стоял… Валера.
Постаревший еще сильнее, с палочкой, в какой-то нелепой кепке.
Женщины переглянулись.
— Явился, — хмыкнула Людмила.
— Не запылился, — отозвалась Ирина. Голос у неё больше не дрожал.
Валера подошел к веранде. Вид у него был побитой собаки.
— Девочки… — заискивающе начал он. — Привет. Проходил мимо… дай, думаю, зайду. Как вы тут?
— Хорошо мы тут, Валера, — сказала Людмила. — Чай пьем.
— А меня… угостите? — он жадно посмотрел на пирог. — Я, это… один совсем. Живу в общаге, соседи алкаши. Здоровье ни к черту. Ира, может… может, попробуем сначала? Я осознал. Ты же меня любила.
Ирина посмотрела на него. Внимательно, долго. В её глазах не было ни жалости, ни злости. Только равнодушие.
— Любила, Валера. И Люда любила. Мы обе тебя любили, пока ты из нас кровь пил. А теперь у нас крови мало осталось, нам самим нужна.
Она отрезала кусок пирога, положила на салфетку и протянула ему.
— На, поешь. И иди.
— Куда? — растерялся Валера.
— Туда, где нас нет.
Валера взял пирог. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, надеясь, что позовут за стол. Но две женщины молча пили чай, глядя сквозь него на заходящее солнце. Они были силой. Сплоченной, спокойной силой, которой больше не нужен был этот слабый, эгоистичный человек.
Он развернулся и побрел к калитке.
— А пироги у тебя, Ирка, всё-таки лучшие, — донеслось от калитки.
Ирина улыбнулась и подлила Людмиле чаю.
— Слышь, Люд? А давай в Кисловодск не осенью, а прямо сейчас махнем? Горящие путевки есть.
— А давай, — согласилась Людмила. — Мы заслужили.
Где-то далеко лаяла собака, а на веранде было тихо и спокойно. Две «жены» одного мужа сидели рядом, и это было самое правильное, что случилось с ними за всю жизнь.
