Ноябрь в Питере — это не время года, это диагноз. За окном хмарь такого оттенка серого, который даже в дизайнерских каталогах постеснялись бы назвать «мокрым асфальтом». Скорее, «депрессивная безнадега». Дождь не то чтобы шел, он висел в воздухе мелкой, противной взвесью, проникающей под любую одежду и в любые мысли.
На кухне типовой панельной двушки, где отчаянно пахло жареным луком и назревающим скандалом, стояла Яна. Ей было сорок восемь, и она чувствовала каждую цифру этого возраста спиной, ноющей после восьми часов в бухгалтерии. В руках у неё был нож — старый, с изолентой на ручке, но наточенный до бритвенной остроты. Она методично, с пугающей ритмичностью шинковала морковь. Вжик-вжик. Вжик-вжик.
— Ты вообще меня слышишь? Или ты оглохла от своей жадности?
Олег сидел за кухонным столом, занимая собой непростительно много пространства. В свои пятьдесят он сохранил остатки былой стати, которую теперь, правда, приходилось поддерживать футболками на размер больше, чтобы скрыть «коммок нервов» в районе живота. Перед ним стояла кружка с недопитым чаем, в которой плавал одинокий лимонный «утопленник».
— Я слышу тебя, Олег, — спокойно отозвалась Яна, не сбиваясь с ритма. — Весь дом тебя слышит. Думаю, даже глухая баба Нюра с первого этажа сейчас в курсе, что я — чудовище.
— Не язви! — взвизгнул Олег. Голос у него, когда он злился, становился тонким и противным, как скрежет пенопласта по стеклу. — Мама звонила полчаса назад. Она плачет, Яна! Рыдает! Ей жевать нечем! А ты… ты просто взяла и отказала. Своей премии пожалела!
Яна смахнула морковь в сковородку. Масло зашипело, выбросив в воздух облачко жирного пара.
— Олег, давай по фактам, — она наконец повернулась к мужу, вытирая руки о передник с выцветшими подсолнухами. — Твоя мама, Тамара Ильинична, женщина святая, но с очень дорогостоящим хобби. Два года назад мы ставили ей мосты. Помнишь? Мы тогда отпуск пропустили. В прошлом году ей не понравился цвет коронок, и она решила их поменять на виниры. Мы взяли кредит. Сейчас она хочет импланты. Всю челюсть. Ты ценник видел? Это не премия, Олег. Это цена почки на черном рынке.
— Не утрируй! — Олег хлопнул ладонью по столу. Солонку подбросило, она жалобно дзынькнула. — Речь идет о здоровье матери! О качестве жизни! А ты купила себе… что ты там купила? Пуховик? У тебя же есть пальто!
— Пальто? — Яна криво усмехнулась. — Этому пальто семь лет, Олег. Оно продувается так, что я на остановке чувствую себя участником экспедиции Амундсена. А пуховик я купила на распродаже, в несезон. За пятнадцать тысяч. Импланты твоей мамы стоят триста. Чувствуешь разницу в масштабах моей «жадности»?
Она вернулась к плите. Надо было закинуть картошку. Картошка нынче тоже стоила как деликатес, поэтому Яна чистила её экономно, срезая кожуру тонкой стружкой. «Бытовой реализм» — это когда ты знаешь цену каждому клубню и можешь на глаз определить, сколько грамм фарша нужно, чтобы котлеты не развалились, но при этом выглядели мясистыми.
Олег молчал минуту, набирая воздух для нового удара. Яна знала этот тайминг. Сейчас он перебирал в голове аргументы из папки «Манипуляции для чайников».
— Ты изменилась, — сказал он наконец трагическим шепотом. — Ты стала черствой. Деньги тебя испортили. Раньше ты была другой. Душевной. Мы же семья! А в семье всё общее. И проблемы, и доходы.
— Доходы у нас, Олег, как раз не общие, — парировала Яна, помешивая зажарку. — Твоя зарплата — это «на поддержание статуса» и бензин для твоей «Тойоты», которая жрет больше, чем рота солдат. А моя зарплата — это ипотека, коммуналка, еда, лекарства, корм для Барсика и твои носки. Моя премия — это единственная возможность закрыть дыру в кредитке, которую мы пробили, когда ты решил, что нам жизненно необходим тот огромный телевизор.
— Телевизор мы смотрим вместе! — обиженно буркнул Олег.
— Ты его смотришь. Я под него засыпаю, пока глажу твои рубашки.
В кухню, крадучись, зашел кот Барсик. Рыжий, одноухий бандит, подобранный Яной три года назад у мусорных баков. Он посмотрел на Олега с нескрываемым презрением, потом перевел взгляд на Яну и беззвучно открыл рот: «Мяу».
— Нет у меня ничего, Барсик, — вздохнула Яна. — Папка денег не дает, а мамка злая и жадная. Жди супа.
— Ты ставишь кота выше моей матери! — Олег вскочил. Стул с грохотом отъехал назад.
Это было его коронное выступление. Сейчас начнется фаза «Ультиматум».
— Всё, — Олег картинно схватился за сердце (не с той стороны, отметила про себя Яна, сердце слева, а он хватается за правую грудь). — Я так больше не могу. Жить с женщиной, которая считает копейки, когда речь идет о святом… Ты отказала маме? Значит, ты отказала мне. Я подаю на развод!
В воздухе повисла тишина, нарушаемая только бульканьем кипящей воды. Яна медленно положила поварешку.
Она ждала этого. Где-то в глубине души, под слоями усталости, привычки и страха одиночества, она этого даже хотела. Двадцать лет брака. Сначала была любовь, потом привычка, потом ипотека, а теперь — сплошная бухгалтерия, где дебет с кредитом не сходились уже лет пять.
Олег был красивым мужчиной. Когда-то. Он умел красиво говорить, дарить цветы (на деньги, занятые у друзей) и строить грандиозные планы. Проблема была в том, что планы оставались планами, а жить надо было здесь и сейчас. И эту функцию «жить» взяла на себя Яна. Она стала той самой «русской бабой», которая и коня, и избу, и мужа-менеджера среднего звена на себе вытащит.
— Развод? — переспросила она тихо.
— Да! — Олег выпятил подбородок. В его глазах читалось ожидание: сейчас она испугается. Сейчас она бросит поварешку, заплачет, скажет: «Олежек, прости дуру, конечно, переводи всё маме, только не уходи». Это работало раньше. Раз пять точно работало.
Но Яна сделала то, чего он не ожидал. Она подошла к холодильнику, сняла с магнитика блокнот, в который записывала список покупок, и вытащила из кармана передника ручку.
— Хорошо, — сказала она деловито. — Садись.
— Зачем? — опешил Олег.
— Делить будем. Ты же на развод подаешь? Значит, раздел имущества и обязательств. Давай прикинем, что нас ждет. Я люблю ясность.
Олег растерянно сел обратно. Сценарий ломался. Героиня не рыдала, героиня достала калькулятор.
— Пиши, — скомандовала Яна, хотя писала сама. — Пункт первый. Квартира. Общая стоимость на момент покупки — шесть миллионов. Сейчас она стоит десять. Но она в ипотеке. Остаток долга — два миллиона восемьсот тысяч. Платить еще семь лет. Ежемесячный платеж — сорок пять тысяч рублей. Плюс коммуналка — зимой с отоплением выходит около десятки. Итого — пятьдесят пять тысяч в месяц обязательных расходов на жилье.
Она подняла глаза на мужа. Олег молчал, глядя на цифры в блокноте, как баран на новые ворота.
— При разводе, Олег, долги делятся пополам, как и имущество. Варианта два. Первый: мы продаем квартиру. Банк забирает свой долг. Остаток делим. Получится где-то по три миллиона на руки. На эти деньги ты сейчас в Питере купишь разве что студию в Девяткино на этапе котлована. Или комнату в коммуналке с соседом-алкоголиком. Готов к переезду?
Олег нервно сглотнул. Коммуналка в его планы не входила. Он привык к просторной кухне и ортопедическому матрасу.
— Вариант второй, — продолжила Яна безжалостно. — Один из нас оставляет квартиру себе и выплачивает другому компенсацию за его долю. У тебя есть три-четыре миллиона, чтобы выкупить мою долю?
— Откуда? — хрипло спросил Олег.
— Вот именно. У меня тоже нет. Значит, вариант с продажей основной. Но пока мы продаем, платить ипотеку надо. Пополам. Твоя зарплата — пятьдесят тысяч, так?
— Пятьдесят пять! — с гордостью поправил Олег.
— Окей, пятьдесят пять. Минус половина платежа за ипотеку и коммуналку — это двадцать семь пятьсот. Остается двадцать семь пятьсот. Едем дальше. Машина. Твоя любимая «Тойота Камри». Кредитная. Оформлена на тебя, но в браке, так что долг общий. Платеж — двадцать тысяч в месяц. Кто будет платить?
— Ну… машина же мне нужна, я работаю… — неуверенно начал Олег.
— Отлично. Машина тебе, кредит тебе. Значит, из твоих оставшихся двадцати семи тысяч вычитаем двадцать за машину. Сколько остается?
Яна написала на листке жирную цифру: 7 500.
— Семь тысяч пятьсот рублей, Олег. Это твой бюджет на месяц. На еду, на бензин, на сигареты, на обеды в кафе, на новый пуховик (твой-то тоже не вечный) и, конечно, на помощь маме.
В кухне стало очень тихо. Слышно было, как сопит Барсик, учуявший запах курицы.
Олег смотрел на цифру «7 500» с ужасом. Это была стоимость одного его похода с друзьями в бар. Или полтора бака бензина.
— А как же… — он замялся. — А как же ты?
— А что я? — Яна пожала плечами. — Я зарабатываю семьдесят. Без машины я проживу, я на метро езжу. Ипотеку потяну, если ужмусь, или разменяюсь на однушку. Мне одной много не надо. Кот много не ест. Зато, Олег, какая свобода! Никто не ноет, что суп недосолен. Никто не разбрасывает носки. Никто не требует отдать премию на зубы свекрови. Красота!
Она мечтательно закатила глаза.
Олег вдруг отчетливо представил себе эту «свободу». Жизнь на 7500. Макароны «Красная цена». Жизнь у мамы, в её квартире, пропитанной запахом корвалола и старых вещей. Мама, которая будет пилить его с утра до ночи: «Олежек, ты не так сидишь, не так свистишь, почему ты не нашел жену побогаче».
Он вспомнил, как Яна лечила его, когда он свалился с ковидом. Как она тащила на пятый этаж арбуз, потому что он, Олег, захотел «чего-то свеженького». Как уютно пахло пирогами по выходным.
Вся его спесь, вся его напускная бравада сдулась, как проколотый шарик. Перед Яной сидел не «хозяин жизни», а испуганный, постаревший мальчик, который вдруг понял, что взрослая жизнь — это не только права, но и обязанности. И стоит эта жизнь очень дорого.
— Яна… — голос Олега дрогнул. — Ну чего ты сразу начинаешь? Я же на эмоциях. Мама просто… она умеет накрутить. Давит на жалость.
— Давит, — согласилась Яна. — А ты давишь на меня. Удобная схема. Пищевая цепочка: мама ест тебя, ты ешь меня. А я кого должна есть? Кота?
Она взяла нож и снова начала резать, на этот раз зелень.
— Так вот, дорогой мой. Развод так развод. Я завтра иду к юристу. А пока — ужин будет через десять минут. Но предупреждаю: это последний ужин, приготовленный мною бесплатно. С завтрашнего дня мы переходим на режим общежития. Полка в холодильнике — твоя, полка — моя. Стиральный порошок каждый покупает свой. И туалетную бумагу тоже. А то ты любишь в три слоя наматывать, а она нынче дорогая.
Олег сидел, вжав голову в плечи. Перспектива покупать свою туалетную бумагу пугала его даже больше, чем развод. Это было как-то совсем унизительно и… реально.
— Ян, ну прости, — пробурчал он, глядя в стол. — Не буду я разводиться. И маме скажу, что… ну, что денег нет. Пусть по квоте делает, в государственной. Там тоже нормально делают.
Яна остановила нож. Посмотрела на мужа. В его глазах не было раскаяния, был только страх потерять комфорт. Но на сегодня этого было достаточно.
— Суп, — сказала она коротко. — Достань тарелки. И хлеб нарежь. Только не кроши, я только пол подмела.
Олег подорвался с места с резвостью молодого кабанчика. Загремел посудой, полез в хлебницу.
Яна отвернулась к окну. Там, за стеклом, по-прежнему хлестал дождь и чернела ноябрьская ночь. Но ей вдруг стало чуть теплее. Она отстояла свои границы. Она отстояла свою премию. И, кажется, она только что выиграла битву за свои сапоги, которые купит завтра же.
А развод… Развод никуда не убежит. Квартирный вопрос и ипотека — скрепы посильнее венчания. Но теперь у неё в руках был калькулятор. И Олег знал, что она не побоится им воспользоваться.
Барсик потерся о её ногу, мурлыча как трактор.
— Сейчас, морда, — шепнула ему Яна. — Будет тебе и мясо, и новая когтеточка. Мы с тобой ещё поживем.
