Екатерина Сергеевна, начальник отдела логистики средней руки, стояла у плиты и задумчиво гипнотизировала шкворчащие котлеты. Котлеты были из «свинина-говядина», честные, домашние, с добавлением размоченного в молоке батона — как учила бабушка, а не модные блогеры. В квартире пахло чесночком и надвигающейся грозой, хотя за окном уныло моросил питерский ноябрь.
Гроза назревала не в атмосфере, а за кухонным столом, где сидел Игорь, муж Кати, и с видом побитого спаниеля ковырял вилкой квашеную капусту.
— Кать, ну ты пойми, — начал он, не поднимая глаз. — Маме тяжело. Возраст, ноги. Дача опять же. Ей нужна мобильность.
— Игорь, — Катя аккуратно перевернула котлету, стараясь не забрызгать маслом домашний халат. — Твоей маме шестьдесят два года. У нее из «дачи» — три грядки с укропом и газон, который она стрижет маникюрными ножницами. Магазин «Пятерочка» у нее прямо в доме, на первом этаже. Поликлиника — через дорогу. Какая, к лешему, мобильность? Ей что, курьером в «Яндекс.Еду» устроиться приспичило?
Катя была женщиной земной. В свои тридцать восемь она твердо знала: чудес не бывает, Дед Мороз умер от цирроза, а деньги с неба падают только в виде града, который бьет машину. Кстати, о машинах.
Игорь отложил вилку и набрал в грудь воздуха, как перед прыжком в ледяную прорубь.
— Я уже взял.
— Что взял? — Катя замерла. Лопатка в ее руке превратилась в грозное оружие пролетариата.
— Автокредит. На «Чери». Красненькую. Мама хотела именно кроссовер, чтоб высоко сидеть, далеко глядеть.
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как в холодильнике умирает компрессор, который они собирались менять с премии. Той самой премии, которую Катя мысленно уже потратила на новые зимние сапоги (старые просили каши еще с прошлого февраля) и курс массажа для своей больной спины.
— Сколько? — тихо спросила она.
— Ну… там комплектация «Комфорт», коврики, допы, страховка жизни… Три с половиной миллиона. Платеж сорок пять тысяч в месяц. На пять лет.
Катя медленно выключила газ. Котлеты дойдут сами, под крышкой. А вот она, кажется, уже дошла.
— Сорок пять тысяч, — повторила она, пробуя цифру на вкус. Она горчила, как просроченный аспирин. — Игорь, у нас ипотека двадцать пять. Коммуналка зимой — десятка. Еда, проезд, бытовая химия, коту корм не из опилок — еще полтинник. Твоя зарплата — восемьдесят. Моя — семьдесят. Считаем в столбик, как в третьем классе?
— Ну мы же семья! — Игорь наконец поднял глаза, и в них плескалась та самая святая простота, которая хуже воровства. — Мы ужмемся. Где-то сэкономим. Ты же сама говорила, что на маникюр много уходит, можно и самой пилочкой…
— Что? — Катя рассмеялась, но смех вышел похожим на кашель. — Ты предлагаешь мне пилить ногти дома, чтобы твоя мама, Валентина Ивановна, возила свою драгоценную пятую точку на китайском кроссовере?
— Кать, не начинай. Это же мама! Она нас вырастила!
— Тебя, Игорь. Она вырастила тебя. А меня вырастили мои родители, которые, кстати, ездят на «Логане» десятого года и кредитов на меня не вешают.
Валентина Ивановна была женщиной корпулентной, с громким голосом и убеждением, что мир вращается вокруг ее оси. Она не была ни злобной свекровью из анекдотов, ни просветленной йогиней. Она была обычным «энергетическим пылесосом» с претензией на аристократизм. Всю жизнь проработала товароведом на овощебазе, но вела себя так, словно руководила Лувром.
— Катенька, ну посмотри, какая ласточка! — Валентина Ивановна сияла ярче полированных дисков новенького «Чери», припаркованного у их подъезда. — Высокая! Бордюры теперь не страшны! А салон! Экокожа, климат-контроль! Я теперь смогу к тете Люсе в Сызрань ездить!
Катя стояла у подъезда в осеннем пальто, которое давно пора было сдать в химчистку, и смотрела на этот праздник жизни. Красная машина сверкала на фоне серой панельки, как бриллиант в куче навоза.
— Валентина Ивановна, а вы права-то когда меняли? — ядовито поинтересовалась Катя. — В девяносто восьмом? Вы же за рулем сидели последний раз, когда Ельцин еще «я устал, я ухожу» не сказал.
— Ой, скажешь тоже! Мастерство не пропьешь! — отмахнулась свекровь. — Игорек мне пару уроков даст, и поеду. А платить… Ну, вы же молодые, заработаете. Вам же потом эта машина и достанется! Когда я… того.
— Того? — уточнила Катя. — В смысле, машину разобьете?
— Тьфу на тебя! — обиделась Валентина Ивановна. — Злая ты, Катька. Меркантильная. Нет в тебе полета души.
«Полета нет, — подумала Катя, поднимаясь на свой восьмой этаж пешком, потому что лифт опять сломался. — Зато есть калькулятор в голове и понимание, что сорок пять тысяч — это мои сапоги, мой массаж, мой стоматолог и наш отпуск, которого теперь не будет пять лет».
Абсурд нарастал постепенно, как плесень на забытом в хлебнице батоне.
Первый месяц прошел под эгидой «затянем пояса». Игорь демонстративно отказался от бизнес-ланчей и брал с собой контейнеры. Кате пришлось готовить в два раза больше. Вечерами он сидел с калькулятором и высчитывал, сколько можно сэкономить, если покупать гречку не «Мистраль», а «Красная цена», и мыть посуду холодной водой.
— Игорь, я не буду мыть жирную сковородку холодной водой, — спокойно сказала Катя, когда он предложил этот лайфхак. — И гречку с жучками перебирать не буду. Мы не в блокаде.
— Но нам не хватает шесть тысяч до платежа! — взвыл Игорь. — Кать, ну добавь со своей карты. У тебя же аванс пришел.
— Мой аванс ушел на оплату коммуналки и интернет. И я купила стиральный порошок. Пять килограммов. Потому что твои рубашки сами себя не стирают.
— Ты мелочная! — бросил он. — Это же для общего блага!
— Для чьего блага, Игорь? Твоя мама вчера звонила, хвасталась, что купила новые чехлы из овчины за пятнадцать тысяч. На машину. А у тебя ботинки каши просят.
Валентина Ивановна действительно наслаждалась жизнью. Она выкладывала фото с машиной в «Одноклассники», собирала «классы» и комментарии подруг: «Валюха, ну ты даешь! Королева!». Правда, ездила она на ней ровно два раза: один раз до «Ашана» (поцарапала бампер о тележку) и один раз до дачи (застряла в грязи, вызывали эвакуатор за пять тысяч, платил Игорь).
Остальное время «ласточка» стояла под окнами свекрови, собирая пыль и завистливые взгляды голубей.
Гром грянул через два месяца, в декабре. Надвигался Новый год. Время мандаринов, «Иронии судьбы» и надежд на лучшее.
Игорь пришел домой, неся в руках торт. Обычный «Медовик» из супермаркета, по акции. Вид у него был торжественный и немного безумный.
— Катюш, тут такое дело, — начал он, нарезая торт. — Маме нужно зимнюю резину купить. На дисках. Ну, чтоб не перебортовывать каждый сезон. Это удобно.
— И? — Катя пила пустой чай, потому что сахар закончился, а купить забыли.
— Там комплект выходит в сорок тысяч. Хорошая, шипованная. «Мишлен». Она сказала, на китайской резине ездить опасно.
— Допустим. И где ты возьмешь сорок тысяч? — Катя уже знала ответ, но ей хотелось услышать это вслух.
— Ну… — Игорь замялся. — Мы же откладывали. На зубы тебе.
— Что?
— Ну Кать, зубы потерпят! Не передние же. А зима близко, гололед. Мама может разбиться! Ты что, хочешь смерти моей матери?
Катя встала из-за стола. Очень медленно. Подошла к окну. Там, в темноте двора, кто-то безуспешно пытался завести старые «Жигули». Дрынь-дрынь-дрынь. Звук безнадежности.
— Значит, так, — сказала она, не оборачиваясь. Голос ее был ровным, как кардиограмма покойника. — Мой моляр с пульпитом ждать не может. Он болит, Игорь. Болит так, что я вторую неделю на «Кетороле». А твоя мама может зимой не ездить. Или ездить на такси. Или на автобусе.
— Ты эгоистка! — взвизгнул Игорь. — У тебя только деньги на уме!
— У меня на уме здоровье. И здравый смысл. Ты взял кредит на 3,5 миллиона для женщины, которая не умеет водить, при нашей зарплате. Ты платишь за воздух. А теперь ты хочешь забрать у меня деньги на лечение, чтобы купить резину для машины, которая будет стоять в сугробе всю зиму?
— Мы семья! У нас общий бюджет!
— Был, — сказала Катя. — Был общий бюджет.
Она повернулась к нему. Взгляд у нее был такой, что Игорь поперхнулся куском «Медовика».
— Я подаю на развод, Игорь.
— Ты… ты шутишь? Из-за резины?
— Не из-за резины. Из-за того, что ты женат на своей маме, а я у вас так, спонсор банкета и прислуга.
— Но кредит! — глаза Игоря расширились от ужаса. — Как я буду платить кредит один? И ипотеку?!
— Ипотека на мне, квартира добрачная, слава богу, папа подсуетился с документами тогда. Так что тут ты, милый, пролетаешь. А кредит на машину оформлен на тебя. Машина — на тебя. Вот ты и плати, и катай маму. А я устала. Я хочу лечить зубы, покупать сапоги и есть котлеты, не высчитывая стоимость фарша.
Сбор вещей занял у Игоря два дня. Он уходил трагично, хлопал дверцами шкафов, вздыхал и бросал фразы типа: «Ты еще пожалеешь!», «Кому ты нужна в сорок лет с таким характером!».
Катя молча паковала его носки. Она чувствовала странную легкость, словно сбросила с плеч рюкзак с кирпичами, который таскала десять лет.
Валентина Ивановна звонила. Много раз.
— Катерина, одумайся! Вы рушите семью из-за бумажек! — вещала она в трубку. — Игорек такой ранимый! Ему поддержка нужна!
— Валентина Ивановна, — устало ответила Катя в последний раз. — Продайте машину, закройте кредит. И живите спокойно.
— Продать?! Ласточку?! Да ни за что! Это подарок сына! Это статус! Соседка Ленка от зависти позеленела!
— Ну, тогда пусть статус вам ипотеку снимает. Всего доброго.
Финал этой истории не был похож на голливудский фильм. Никто не прибежал с цветами под дождем, никто не осознал своих ошибок под грустную музыку.
Через три месяца Катя сидела в своей кухне. Одна. На плите булькал борщ — наваристый, с хорошим куском говядины, со сметаной, которую не нужно было размазывать тонким слоем.
Она вылечила зуб. Купила те самые сапоги — итальянские, на устойчивом каблуке, дорогие до неприличия. И, о чудо, денег хватало. Оказалось, что когда не нужно кормить взрослого мужика и оплачивать прихоти его мамы, бюджет чудесным образом сходится.
Игорь жил у мамы. В тесной «двушке», заставленной советской мебелью. «Чери» стоял под окном на летней резине, заваленный снегом по самую крышу. Денег на бензин и страховку у Игоря не было — половина зарплаты уходила на кредит, еще часть — на алименты первой жене (о которых он тактично молчал, но которые всплыли при разводе), а на остатки нужно было кормить себя и Валентину Ивановну, которая требовала деликатесов.
Говорили, что он пытался таксовать на этой машине, но Валентина Ивановна закатила истерику: «Не позволю превращать статусную вещь в маршрутку! Там будут сидеть чужие люди!».
Катя отрезала кусок свежего бородинского хлеба, намазала маслом, сверху положила шпротину. Налила себе бокал красного вина.
Включила телевизор. Там крутили «Москву слезам не верит». Героиня Алентовой говорила: «В сорок лет жизнь только начинается».
Катя усмехнулась, глядя на свое отражение в темном окне.
— Ну, не знаю, как насчет начинается, — сказала она вслух коту, который терся об ноги, выпрашивая мясо. — Но то, что она становится значительно дешевле и спокойнее без некоторых пассажиров — это факт, Барсик. Это медицинский факт.
Кот мяукнул, соглашаясь. Ему было все равно, какая там марка машины у свекрови. Главное, что в миске теперь всегда был премиум-корм, а хозяйка больше не плакала по ночам, подсчитывая копейки до зарплаты.
