— Мариш, ну чего ты сразу… — Виктор говорил тем самым голосом, которым обычно начинал фразу «я тут подумал» и заканчивал «это же логично». — Никто у тебя ничего не отбирает. Просто… оформить надо по-человечески.
Марина стояла у плиты, и суп — тот самый, «на два дня, чтобы не бегать», — вдруг стал пахнуть не укропом и лаврушкой, а чем-то вроде предательства с картошкой. Она помешала половником так старательно, будто в кастрюле можно было размешать и смысл сказанного.
— По-человечески — это как? — спросила она тихо. — Я сейчас выключу, а ты мне объяснишь, не торопясь. Потому что у меня уши, кажется, отдельно от головы живут.
Виктор сделал вид, что он случайно оказался на кухне и вообще пришел воды попить. Подошел к чайнику, приподнял крышку, посмотрел внутрь так, будто там прячется ответ на все вопросы вселенной.
— Алина с Дениской в съемной… — начал он издалека, как будто рассказывал прогноз погоды. — Хозяйка опять цену подняла. Сейчас же всё дорожает.
Марина мысленно пересчитала: «опять цену подняла» — это значит, что кто-то снова платит. И этот кто-то, как показывает многолетняя практика, обычно в тапках и с половником.
— И? — Марина повернулась, оперлась бедром о столешницу. На столе лежала гора чистых тарелок, которые она вымыла утром, а теперь они смотрели на нее, как свидетели.
— Ну а что и? Ребенку в школу… — Виктор сдвинул брови, включил режим заботливого отца. — Ты же сама говорила, что детям надо помогать.
Марина действительно говорила. Но она говорила это про детей в целом, абстрактных, в книжках и на утренниках. А не про взрослую женщину, которая в тридцать с лишним всё еще считала, что мир ей что-то должен — желательно с ремонтом и мебелью.
— Я говорила, — кивнула Марина. — Помогать. А не отдавать. Разница, Витя, как между «поставь чайник» и «перепиши на меня квартиру».
— Да никто не просит переписывать на меня! — Виктор обиделся так, словно его обвинили в том, что он тайно ест в ванной конфеты. — На Алину. Чтобы у нее была стабильность. У тебя ведь есть где жить, мы же вместе…
Вот это «мы же вместе» Марина знала как таблицу умножения. Им обычно прикрывали любые неудобные темы: то кредит за машину «мы же вместе», то отпуск «мы же вместе, потерпим», то новую куртку «мы же вместе, подождешь до распродажи». И, судя по всему, сейчас к этому списку добавлялась ее квартира — маленькая двушка в панельке, но своя, выстраданная, с документами, которые она держала в папке «важное» как святыню.
— Витя, — сказала она ровно, и удивилась, как спокойно у нее получается. — Ты сейчас предлагаешь мне отдать мою квартиру твоей дочери. Правильно?
— Ну не отдать, а… — Виктор замялся. — Оформить. Дарственную, например. Или как там… чтобы потом не было проблем.
Марина невольно усмехнулась. «Чтобы потом не было проблем». Фраза из тех, после которых проблемы приходят целой делегацией — с пирожными и подписями.
— А сейчас проблем нет? — уточнила она.
— Сейчас… — Виктор вздохнул, как человек, который тянет тяжелую сумку, но гордится, что не жалуется. — Сейчас просто трудно. Понимаешь, Алине тяжело. Она одна тянет ребенка.
Марина молчала секунду, две. В голове у нее прокрутилось: «одна тянет ребенка» — это звучит очень благородно, если не уточнять, что «одна» — это когда по выходным привозят мальчика «к деду», и дед радостно покупает конструктор, а бабушка жарит котлеты… ой, не жарит, а делает котлеты на сковородке, и потом отмывает её так, будто отмывает совесть.
— Витя, — сказала Марина, — а ты помнишь, как я эту квартиру получала?
Виктор скривился. Он не любил разговоры про прошлое, потому что прошлое всегда имело свойство напоминать: у Марины была жизнь до него, и в той жизни она умела принимать решения без мужского согласования.
— Ну… — протянул он. — Тебе мать оставила, да.
— Мать оставила, — подтвердила Марина. — И я там пять лет делала ремонт по выходным. Сама. Пока ты… — она чуть не сказала «ездил к Алине и её маме», но вовремя остановилась. — Пока у тебя были свои дела.
Виктор резко поднял голову.
— Ты опять начинаешь? Мы же всё давно решили.
«Мы решили», — подумала Марина. — «Я решила молчать, а ты решил, что это согласие».
Она выключила плиту. Пусть суп чуть дойдет сам, как и некоторые мысли у некоторых людей.
— Давай так, — сказала Марина. — Ты мне сейчас по-честному объясняешь, почему именно моя квартира должна стать решением ваших вопросов. Не банка, не твоя квартира, не ваша дача, не твоя машина. Моя. Почему?
Виктор поставил чашку на стол — громче, чем надо. На кухне повисло то самое молчание, когда слышно, как в коридоре тикают часы, и как сосед сверху снова переставляет мебель, будто у него там танцы.
— Потому что это логично, — наконец сказал Виктор. — У тебя жилье есть. Мы живем в моей квартире. Твоя стоит. А у Алины нет своего.
Марина прищурилась.
— Стоит? — переспросила она. — Витя, она не стоит. Там живет квартирантка. Она платит. И эти деньги, между прочим, идут на наш общий быт. На коммуналку, на продукты, на твою любимую колбасу, которую ты покупаешь «только такую». И на твой кредит тоже шли, если уж на то пошло.
Виктор отмахнулся.
— Ну что ты считаешь? Мы же семья.
«Семья», — повторила Марина про себя. Слово красивое. И очень удобное, когда нужно, чтобы один человек перестал считать.
— Алина тоже семья, — продолжил Виктор. — И Денис тоже. Он ведь мой внук, как ни крути.
Марина кивнула. Внук был милый — глаза большие, улыбка беззубая в прошлом году, теперь уже с зубами. Он любил макароны с сыром и смотреть мультики так громко, будто квартира должна тоже участвовать.
Но при чем тут документы на ее двушку?
— Ладно, — сказала Марина. — Давай доедим ужин. Потом поговорим.
Виктор облегченно вздохнул, как человек, которому дали отсрочку. Он всегда любил «потом». «Потом» — это его любимый способ жить: потом поговорим, потом решим, потом купим, потом отдохнем. А потом вдруг оказывалось, что кто-то уже всё решил за тебя — и даже бланки распечатал.
Ужин прошел неровно. Виктор ел молча, иногда шумно вздыхал. Марина накладывала ему, себе, потом убирала со стола и думала, что жизнь — штука удивительная: можно прожить пятьдесят восемь лет, научиться отличать нормальный сыр от «сырного продукта», научиться читать мелкий шрифт в договорах, а потом услышать от мужа «ну ты же понимаешь» — и понять, что тебя пытаются аккуратно завернуть, как селедку в газету.
После ужина Виктор ушел «полежать». Это тоже было его любимое: как только разговор становился неудобным, у него резко появлялась усталость.
Марина мыла посуду. Тарелки звенели, вода бежала, пена пахла лимоном, и всё это казалось нормальным, привычным. Только в голове у нее, как назойливый комар, жужжало: «дарственная».
Она вытерла руки, достала из шкафа папку с документами и положила на стол. Не потому что собиралась что-то подписывать. А потому что ей хотелось физически увидеть: это ее. Бумага. Печати. Подписи. И никакой «логики» Виктора там нет.
Телефон пискнул. Сообщение от Алины.
«Марина Сергеевна, привет! Завтра заедем с Денисом, он по вам скучает. И папа сказал, вы там суп варите, мы как раз к ужину».
Марина посмотрела на сообщение и рассмеялась. Нервно, коротко. «Папа сказал». Значит, папа уже распределил не только квартиру, но и суп.
Она набрала ответ: «Привет. Завтра не получится, у меня дела. Давайте в выходные».
Отправила и почувствовала, как внутри поднимается волна — не злости даже, а усталости. Усталости быть удобной.
На следующий день Виктор проснулся бодрый, как будто вчерашний разговор был сном, а не реальностью.
— Мариш, я тут подумал, — начал он за завтраком, намазывая масло на хлеб так щедро, будто масло тоже должно участвовать в решении жилищного вопроса. — Надо просто съездить к нотариусу. Послушаем, что он скажет. Может, там всё иначе. Ты же любишь по правилам.
Марина отпила чай. Чай был крепкий, дешевый, из пачки по акции. Она вдруг подумала: «Вот чай по акции я покупаю, чтобы экономить. А квартиру предлагается отдать без акций, без условий, просто так».
— Я люблю по правилам, — согласилась она. — Поэтому сначала хочу понять: вы уже обсуждали это с Алиной?
Виктор отвел взгляд.
— Ну… она переживает. Я сказал, что поговорю с тобой.
«Поговорю», — снова повторила Марина. То есть не «мы обсудим», а «я поговорю». Как будто она не жена, а отдел кадров.
— Витя, — сказала Марина, — давай честно. Ты вчера не сам это придумал.
Виктор вспыхнул.
— Ты что, думаешь, меня кто-то науськивает?
Марина пожала плечами.
— Я думаю, что взрослый человек редко просыпается и решает: «А не подарить ли мне сегодня чужую квартиру?»
Виктор стукнул ножом по тарелке.
— Опять ты со своими… Ты просто не любишь Алину!
Марина подняла брови.
— Я к Алине нормально отношусь, — сказала она. — Я не обязана ее любить, как родную, но я ей не желаю плохого. Вопрос не в Алине. Вопрос в том, что вы с ней решили, что моя квартира — это ваш резервный фонд.
Виктор открыл рот, закрыл. Потом выдал:
— Ты же всё равно хотела оставить квартиру… кому? У тебя сын взрослый, ему не надо.
Вот тут Марина почувствовала, как у нее внутри что-то щелкнуло. Как выключатель.
— Моему сыну не надо? — переспросила она. — Ты его спрашивал?
Виктор пожал плечами:
— Ну, он же живет со своей. У них ипотека.
Марина кивнула. Ипотека у сына была, да. Он тянул ее вместе с женой, без истерик, без «дайте мне». И Марина иногда помогала — не потому что обязана, а потому что хотела. И потому что знала: помогать — это когда дают, а не когда забирают.
— Знаешь, Витя, — сказала она, — когда у людей ипотека, им как раз жилье надо. И поддержка. Но они почему-то не приходят ко мне с фразой «оформи дарственную».
Виктор встал из-за стола.
— Вот только не начинай сравнивать! У тебя всегда твой Сашка лучше!
Марина смотрела, как Виктор ходит по кухне, как тигр по клетке. И думала: «Смешно. Мужику шестьдесят, а он всё еще выбирает, кого любить сильнее, и обижается, что его заставляют отвечать за выбор».
— Никто не лучше, — спокойно сказала она. — Просто один живет как взрослый, а другой… — она вовремя остановилась, не подобрала обидного слова. — А другой считает, что мир должен ему, потому что он когда-то развелся.
Виктор остановился.
— Ты сейчас на что намекаешь?
Марина устало улыбнулась.
— Я ни на что не намекаю, Витя. Я прямо говорю: я не буду оформлять дарственную на квартиру. Ни завтра, ни через месяц, ни «по-человечески».
Виктор смотрел на нее, как на человека, который вдруг сообщил, что он переезжает на Марс.
— Ты серьезно?
— Серьезно.
Он замолчал. Потом выдавил:
— Тогда ты просто не понимаешь, в какой ситуации Алина.
Марина вздохнула.
— Я понимаю, — сказала она. — Ситуация такая: хочется жить лучше. И желательно за счет других. Это я понимаю очень хорошо.
Вечером Виктор ушел «в магазин». И вернулся не только с хлебом и молоком, но и с Алиной.
— Сюрприз, — сказал он натянуто.
Марина стояла в прихожей и смотрела, как Алина снимает сапоги, как Денис уже бежит в комнату, как будто он тут хозяин. На Алине была модная куртка, явно не самая дешевая. И сумка — тоже из тех, что «в рассрочку удобно».
— Марина Сергеевна, — Алина улыбнулась так широко, что улыбка выглядела почти официальной. — Мы буквально на минутку. Папа сказал, вы вчера волновались. Мы решили поговорить, чтобы без недопонимания.
Марина посмотрела на Виктора. Виктор уставился в пол, как школьник, который привел домой директора.
— Проходите, — сказала Марина. — Раз уж пришли.
На кухне Марина поставила чайник. Достала печенье — обычное, не праздничное. В голове мелькнуло: «Вот сейчас будет разговор не про чай».
Алина села ровно, сложила руки на коленях, как на собеседовании.
— Я понимаю, это всё неожиданно, — начала она. — Но вы же видите: цены… аренда… ребенку нужен свой угол.
Марина кивнула.
— Вижу, — сказала она. — Вижу, что вам нужен угол. Только не понимаю, почему именно мой.
Алина улыбнулась уже без тепла.
— Потому что у вас есть возможность, — сказала она. — И вы же с папой семья. Папа всю жизнь старался. Он и так вам помогает.
Марина чуть не поперхнулась чаем. «Он и так вам помогает» — это было новое. Интересное.
— Чем помогает? — уточнила Марина.
Виктор кашлянул.
— Мариш…
— Нет, — Марина подняла ладонь. — Мне правда интересно. Чем?
Алина чуть приподняла подбородок.
— Ну как… — сказала она. — Он же мужчина. Он в доме всё делает.
Марина посмотрела на Виктора. Потом на кран, который месяц назад подтекал, и Марина сама вызывала мастера, потому что Виктор «не хочет связываться». Потом на полку, где стояли банки с крупой, которые Марина подписывала маркером, потому что «рис похож на перловку, когда без очков».
— Понятно, — сказала Марина. — То есть «всё делает» — это громко сказано.
Виктор нахмурился.
— Ты сейчас специально?
— Я сейчас честно, — ответила Марина. — Мне не надо сказок.
Денис прибежал, попросил мультики. Алина автоматически сунула ему телефон.
Марина смотрела на это и думала: «Вот оно, воспитание. Ребенку — экран, взрослым — квартира».
— Марина Сергеевна, — Алина продолжила, — вы не думайте, что мы хотим вас обидеть. Мы просто… практично.
Марина усмехнулась.
— Практично — это когда вы ищете варианты: например, взять ипотеку, найти работу получше, сократить траты, — сказала она. — А когда вы приходите в чужую жизнь и говорите «оформите на меня» — это не практично. Это нагло.
Виктор резко дернулся.
— Марина!
Алина покраснела.
— Нагло? — переспросила она. — Я, между прочим, не чужая.
Марина кивнула.
— Не чужая, — согласилась она. — Но и не моя дочь. И квартира не ваша.
Виктор начал говорить одновременно с Алиной, и на кухне поднялся шум, как в маршрутке, когда кто-то наступил кому-то на ногу.
— Ты не понимаешь…
— Папа, скажи ей…
— Это ради ребенка…
— У меня тоже есть ребенок…
— А вы что, против ребенка?..
Марина подняла руку выше.
— Стоп, — сказала она громко. И удивилась: голос у нее оказался командирский, как у учительницы, которая устала от пятого «а». — Давайте по очереди. Витя, ты мне скажи: ты считаешь нормальным приводить дочь и устраивать мне «разговор на кухне» как давление?
Виктор побледнел.
— Это не давление, — пробормотал он. — Это семья.
Марина улыбнулась.
— Семья — это когда спрашивают и слышат ответ, — сказала она. — А когда ответ не устраивает, не тащат группу поддержки.
Алина встала.
— Хорошо, — сказала она, уже холодно. — Я всё поняла. Значит, вы такая.
Марина посмотрела на нее внимательно. «Вы такая» — это, видимо, приговор. Не даришь — значит плохая.
— Да, — сказала Марина. — Я такая. Я не раздаю квартиры.
Денис вдруг заплакал — то ли от того, что ему не включили мультики на телевизоре, то ли от того, что взрослые стали неприятными.
Алина схватила ребенка, Виктор забегал, начал уговаривать:
— Ну не плачь… Марина, ну ты же видишь…
Марина смотрела на Виктора и думала: «Вот сейчас он будет давить на жалость. И это будет последний гвоздь».
— Витя, — сказала она тихо, — ты мне скажи честно. Если бы у Алины была квартира, а у меня — съемная, ты бы попросил ее оформить на меня?
Виктор замолчал. И молчание было ответом.
Алина ушла, хлопнув дверью. Виктор остался на кухне, опустив плечи.
— Ну довольна? — буркнул он.
Марина аккуратно поставила чашку в раковину.
— Я довольна тем, что наконец увидела, как всё работает, — ответила она. — Мне стало проще.
Проще стало не сразу. Виктор ходил по квартире, как человек, которого лишили привычного кислорода. Он перестал говорить «Мариш», стал говорить «Марина». Это у него был знак протеста, как будто имя может наказать.
Марина продолжала жить: утром каша, днем магазин, вечером сериал. Но всё было с привкусом ожидания — как будто в любой момент снова зайдут на кухню и начнут объяснять, что она должна.
Через два дня Виктор принес домой папку.
— Вот, — сказал он, кладя на стол бумаги. — Я всё узнал. Можно оформить так, что ты сохраняешь право жить, а собственность перейдет Алине. Все так делают.
Марина посмотрела на бумаги, как на таракана. И мысленно сказала себе: «Так. Спокойно. Без истерик. Иначе тебя сделают виноватой».
— Все так делают? — переспросила она. — Витя, ты когда последний раз был у «всех»?
Виктор сел, уставился на нее.
— Ты не понимаешь, — сказал он с нажимом. — Мне перед Алиной стыдно.
Марина кивнула. Вот оно. Не «нам надо решить», не «давай искать варианты». А «мне стыдно». То есть стыд у Виктора, а расплачиваться Марина должна квадратными метрами.
— Тебе стыдно — это твое чувство, — сказала Марина. — Но это не повод делать меня донором недвижимости.
— Да что ты всё… — Виктор махнул рукой. — Ты стала жадная.
Марина удивилась. Слово «жадная» прилетело так легко, будто он бросил бумажку в урну. А между тем жадность — это когда не делишься чужим? Или когда хочешь чужое забрать?
— Жадная? — переспросила Марина. — Хорошо. Тогда давай считать. Ты за последний год сколько вложил в мою квартиру?
Виктор замер.
— В смысле?
— В прямом. Коммуналку за мою квартиру кто платит? Налоги кто платит? Ремонт кто делал? Мебель кто покупал?
Виктор раздраженно поднялся.
— Опять ты со своими счетами! Я же говорю: семья!
Марина подняла папку «важное», постучала по ней пальцем.
— Семья — это когда уважают границы, — сказала она. — А документы — это граница. Я не собираюсь ее стирать.
Виктор пошел в комнату, хлопнул дверью. Марина стояла на кухне и вдруг поняла: в этой истории её пытаются поставить в позицию «либо отдай, либо ты плохая». И это ловушка.
Она села, достала листок и ручку — старомодно, но ей так думалось лучше. Написала сверху: «Варианты».
И стала записывать.
Вариант первый: продолжать спорить и ждать, что Виктор образумится. Минус — он не образумится, потому что ему проще давить, чем признать ошибку.
Вариант второй: согласиться частично, например, дать денег Алине. Минус — денег всё равно будет мало, и потом снова попросят квартиру.
Вариант третий: поставить условие. Не на эмоциях, а на бумаге.
Марина смотрела на листок и думала: «Вот почему в кино всё красиво: пришел, сказал речь, и все прозрели. А в жизни прозрение приходит вместе с квитанциями и скрипом дверей».
Через неделю Виктор снова завел разговор, как будто это обычная тема, вроде «что на ужин».
— Марина, — сказал он, — давай решим. Алина сказала, что готова переехать в твою квартиру хоть завтра. Снимать больше нет сил.
Марина подняла глаза от списка продуктов. В списке было: «молоко, гречка, яйца, порошок». И вдруг ей захотелось дописать: «и еще немного уважения, если завезли».
— Переехать — это одно, — сказала Марина. — А оформить — другое.
Виктор поморщился.
— Ты опять цепляешься к словам.
Марина отложила ручку.
— Хорошо, — сказала она. — Слушай внимательно. Я готова рассмотреть вариант, при котором Алина живет в моей квартире. Но.
Виктор оживился, как человек, который услышал слово «скидка».
— Вот! Я же говорил, что ты разумная!
Марина подняла ладонь.
— Но. Первое: никакой дарственной. Никакой «переход собственности». Квартира остается моей.
Виктор нахмурился.
— Тогда зачем это всё?
— Затем, что жилье ей нужно, а не документы, — ответила Марина. — Второе: официальный договор найма. С оплатой. Не рыночной, но оплатой. Чтобы она понимала, что жизнь не бесплатная.
— Ты хочешь брать деньги с моей дочери? — Виктор поднял голос.
— Я хочу, чтобы взрослая женщина училась отвечать за себя, — спокойно сказала Марина. — Третье: коммуналку платит она. Четвертое: никаких «мы там чуть стенку подвинем». Без моего согласия — ничего.
Виктор смотрел на нее, будто она предложила ему переехать в шалаш.
— Ты издеваешься?
Марина пожала плечами.
— Нет. Я предлагаю честный вариант. Она получает крышу над головой, ты успокаиваешься, я сохраняю свое. Всем хорошо.
— Всем? — Виктор усмехнулся. — Алине плохо.
— Алине будет плохо в любом варианте, где она не получает всё сразу, — сказала Марина. — Это, Витя, не моя проблема.
Виктор ушел молча. Через полчаса Марина услышала, как он звонит кому-то в комнате. Голос был приглушенный, но она уловила отдельные слова: «она уперлась… да… ну да…»
Марина сидела на кухне и чистила картошку. Картошка была мелкая, из сетки. Она думала: «Сейчас меня будут обсуждать. Ставить диагнозы. Приписывать качества. А я просто не хочу быть человеком, которого удобно использовать».
На следующий день Алина пришла одна. Без Дениса. Значит, разговор будет «взрослый».
Она сняла куртку, прошла на кухню и села без приглашения. Марина отметила: привычка чувствовать себя хозяйкой у нее встроенная.
— Я поговорила с папой, — сказала Алина. — Ваши условия… странные.
Марина поставила перед ней чашку чая. Сахарница стояла рядом.
— Условия нормальные, — сказала Марина. — Странно — это просить чужую квартиру.
Алина сжала губы.
— Вы не понимаете, как тяжело одной с ребенком.
Марина кивнула.
— Понимаю. Поэтому я и предлагаю жилье. Но вы хотите не жилье, а гарантию, что вы теперь собственница. А это разные вещи.
Алина наклонилась вперед.
— А если папа с вами разойдется? — спросила она прямо.
Вот оно. Марина даже внутренне похвалила Алину: наконец-то честно, без мишуры про «ребенка».
Марина усмехнулась.
— Если мы разойдемся, — сказала она, — тем более странно, чтобы моя квартира была у вас. Вы же это понимаете?
Алина отвела взгляд.
— Папа сказал, что вы добрая, — сказала она тихо. — А вы… вы как чужая.
Марина спокойно посмотрела на нее.
— Я не чужая, — ответила она. — Я просто взрослая. Добрая — это не значит безотказная.
Алина вдруг вспыхнула:
— Вы просто боитесь, что у вас всё отнимут!
Марина улыбнулась.
— Я не боюсь, — сказала она. — Я вижу, как вы пытаетесь. Это не страх. Это опыт.
Алина резко встала.
— Тогда не ждите, что папа это проглотит.
Марина кивнула.
— Не жду, — сказала она. — Я давно уже не живу ожиданиями.
Алина ушла. И после ее ухода на кухне стало тихо. Марина сидела и слушала тишину. Иногда тишина — лучший индикатор: когда в доме тихо, значит никто не давит.
Виктор не «проглотил». Он устроил сцену вечером, когда Марина как раз раскладывала покупки: яйца, крупа, пачка масла, курица. Цены на чеках были такие, что Марина каждый раз испытывала философское желание поговорить с вселенной: «А можно обратно, когда масло было просто маслом, а не предметом роскоши?»
— Ты унизила мою дочь, — начал Виктор с порога.
Марина даже не повернулась сразу. Она аккуратно поставила пакет на стол.
— Я предложила ей жилье, — сказала она. — Унижение — это когда взрослый человек хочет чужую собственность, потому что ему так спокойнее.
— Ты всё сводишь к собственности! — Виктор повысил голос. — А где душа? Где человеческое?
Марина усмехнулась.
— Душа — это хорошо, — сказала она. — Но коммуналка приходит бумажкой, а не стихами.
Виктор шагнул ближе.
— Ты не понимаешь, что я обязан помочь Алине!
Марина повернулась.
— Ты можешь помочь, — сказала она. — Из своих денег. Из своей квартиры. Из своей машины. Ты можешь сдать комнату, взять подработку, продать то, чем не пользуешься. Но ты почему-то хочешь помочь из моего.
Виктор покраснел.
— Потому что у тебя есть запас!
Марина кивнула.
— Да, — сказала она. — Запас. На старость. На болезни. На то, что жизнь иногда делает подножку, и падать больно. И я не собираюсь этот запас отдавать, чтобы тебе было не стыдно перед взрослой дочерью.
Виктор стукнул ладонью по столу. Пакеты подпрыгнули.
— Тогда ты выбираешь квартиру вместо семьи!
Марина посмотрела на него долго. И неожиданно для себя сказала очень спокойно:
— Нет, Витя. Я выбираю себя. Потому что в вашей схеме семьи для меня нет. Там есть только функция: «дай».
Виктор замер. Он явно не ожидал, что Марина назовет вещи своими именами. Он привык, что она будет объяснять мягко, улыбаться, сглаживать.
— Ты стала другой, — выдавил он.
Марина кивнула.
— Да, — сказала она. — Наконец-то.
На следующий день Марина поехала в свою квартиру. Квартирантка, Наташа, открыла дверь сонная, в халате.
— Марина Сергеевна, вы чего так рано? — удивилась она. — У меня всё чисто, честно.
Марина улыбнулась.
— Я не с проверкой, — сказала она. — Мне поговорить надо.
Они сели на кухне в Марининой двушке. Тут пахло чужим шампунем и свежим стиральным порошком. Марина вдруг почувствовала укол ревности: чужая жизнь в ее стенах.
— Наташ, — сказала Марина, — у меня ситуация. Возможно, вам придется съехать. Не завтра, но в ближайшее время. Я предупреждаю заранее.
Наташа округлила глаза.
— А что случилось?
Марина махнула рукой.
— Семейная логика, — сказала она. — Такая, от которой хочется смеяться и плакать одновременно.
Наташа кивнула, не спрашивая лишнего. Молодежь сейчас умная: если взрослые говорят «семейное», значит там и правда цирк, только без билетов.
Марина прошла по квартире, потрогала подоконник, посмотрела в окно. Здесь она когда-то клеила обои, ругалась на кривые углы, радовалась новому дивану, который покупала в кредит и выплачивала два года. Здесь была ее история. И отдавать эту историю на чужое удобство она не хотела.
Она вернулась домой вечером и увидела Виктора на диване с телефоном. Он листал что-то с видом человека, который ищет аргументы в интернете.
— Ты где была? — спросил он сухо.
— В своей квартире, — ответила Марина. — И, Витя, я тебе скажу сразу: я прекращаю переводить деньги на наш общий счет.
Виктор поднял голову.
— В смысле?
Марина села напротив.
— В прямом, — сказала она. — Раньше я складывалась на еду, коммуналку и всё такое. Теперь будем по-другому. Я оплачиваю свою часть — честно. Но «лишних» денег больше нет. Потому что я вижу, куда они могут уйти.
Виктор уставился на нее, как будто она сказала, что отключает электричество.
— Ты что, мне не доверяешь?
Марина улыбнулась.
— Я доверяла, — сказала она. — Но доверие заканчивается там, где начинают делить мою квартиру.
Виктор вскочил.
— Ты меня наказываешь!
Марина пожала плечами.
— Я не наказываю, — сказала она. — Я защищаюсь.
Виктор ходил по комнате, как по сцене.
— Ты всё рушишь! — кричал он. — Я хотел как лучше!
Марина посмотрела на него устало.
— Как лучше для кого? — спросила она. — Для Алины. Для тебя. Но не для меня.
Виктор остановился.
— А для тебя что лучше? Сидеть одной в своей двушке?
Марина спокойно ответила:
— Если выбор между «одной в двушке» и «вместе, но с ощущением, что меня используют», то да. Лучше одной.
Сказала — и сама удивилась, как легко это прозвучало. Как будто она давно готовилась.
Через три дня Виктор собрал сумку. Не всю жизнь, конечно. Так, «на время». Мужчины вообще редко уходят полностью: они уходят проверить, насколько их будут возвращать.
— Я поживу у Алины, — сказал он в прихожей. — Раз ты не хочешь по-человечески.
Марина кивнула.
— Поживи, — сказала она. — Может, тебе станет понятнее, что такое «по-человечески».
Виктор ожидал слез, уговоров, хотя бы сцены. А Марина стояла спокойно, в домашнем халате, и держала в руках полотенце, потому что как раз собиралась стирать.
— Ты даже не остановишь? — выдавил он.
Марина посмотрела на него.
— Витя, — сказала она, — я тебя не держу. Я не охранник и не шлагбаум. Взрослый человек сам выбирает, где ему жить и с кем.
Виктор ушел. Дверь закрылась. Марина осталась одна в квартире Виктора, где она прожила семь лет. И вдруг почувствовала странное облегчение.
Она прошла на кухню, поставила чайник. Села. Посмотрела на стол. На столе лежал список продуктов, который она так и не дописала. И пустота рядом с ним выглядела честнее, чем любые разговоры про «семью».
Первую неделю Виктор не звонил. Марина не звонила тоже. Она жила, как обычно: магазин, уборка, сериалы, редкие встречи с подругой Леной во дворе.
Лена была из тех женщин, которые знают всё про всех и при этом умеют молчать, когда надо.
— Ну что, — спросила Лена, когда они сидели на лавочке, — как твой Виктор?
Марина пожала плечами.
— Уехал, — сказала она. — К дочери.
Лена хмыкнула.
— И как ты?
Марина задумалась.
— Тихо, — сказала она. — Даже подозрительно тихо.
Лена кивнула.
— Тишина — вещь дорогая, — сказала она. — Особенно после пятидесяти.
Марина усмехнулась.
— Да. И главное — без рассрочки.
Лена рассмеялась, потом посерьезнела:
— Слушай, ты только смотри. Они любят возвращаться, когда понимают, что там не санаторий.
Марина кивнула. Она и сама это понимала.
На десятый день Виктор позвонил. Голос у него был усталый.
— Марина, — сказал он, — ты дома?
— Дома, — ответила она.
Пауза.
— Можно зайти? — спросил он.
Марина молчала секунду.
— Зайти можно, — сказала она. — Жить — не знаю.
Виктор вздохнул.
— Я не хочу ругаться.
Марина усмехнулась.
— Я тоже не хочу, — сказала она. — Но я хочу ясности.
Он пришел через час. Стоял в прихожей, как гость, который не уверен, что ему рады. В руках — пакет с яблоками. Яблоки выглядели как попытка купить мир за килограмм витаминов.
— Привет, — сказал Виктор.
— Привет, — ответила Марина.
Они прошли на кухню. Марина поставила чай. Виктор сел, огляделся, будто проверял, не изменилось ли что-то без него.
— Как там у Алины? — спросила Марина ровно.
Виктор дернул уголком рта.
— Тесно, — сказал он. — И шумно. Денис носится. Телевизор орет. Алина нервная. Денег всё равно не хватает.
Марина кивнула, как будто слушала отчет о погоде.
— Понятно, — сказала она. — И?
Виктор помолчал.
— Марина, — сказал он тихо, — я, наверное… перегнул.
Марина посмотрела на него внимательно. Извинения у Виктора были редкостью. Он предпочитал делать вид, что «само прошло».
— Наверное? — переспросила она.
Виктор вздохнул.
— Перегнул, — повторил он уже увереннее. — Но я правда хотел помочь.
Марина отхлебнула чай.
— Помогать можно по-разному, — сказала она. — Ты выбрал способ за мой счет.
Виктор опустил глаза.
— Алина сказала… — начал он.
Марина подняла ладонь.
— Стоп, — сказала она. — Не надо мне, что сказала Алина. Мне важно, что говоришь ты.
Виктор сглотнул.
— Я… — он запнулся. — Я испугался, что я плохой отец. Что я ей должен.
Марина смотрела на него и вдруг поняла: вот в чем корень. Не в квартире. Витя всю жизнь пытался доказать себе и дочери, что он хороший. А расплачивалась за доказательства Марина.
— Витя, — сказала она мягче, — ты не обязан быть банком, чтобы быть отцом. И ты не обязан делать меня виноватой, чтобы ей было легче.
Виктор кивнул.
— Я хочу вернуться, — сказал он тихо.
Марина молчала. Пауза была длинной, как очередь в поликлинике.
— Я не против, — сказала Марина. — Но на моих условиях.
Виктор поднял голову.
— Каких?
Марина спокойно перечислила:
— Первое: больше никаких разговоров про дарственную. Вообще. Второе: если вы хотите помочь Алине — мы обсуждаем это вместе, с цифрами. Сколько, когда, откуда. Третье: ты прекращаешь приводить ко мне людей «поговорить». Я тебе не трибуна.
Виктор кивнул, как школьник на собрании.
— Хорошо, — сказал он. — Согласен.
Марина посмотрела на него пристально.
— И четвертое, — добавила она. — Моя квартира остается моей. Даже если мы поссоримся. Даже если тебе станет стыдно. Даже если Алина обидится. Это не обсуждается.
Виктор кивнул.
— Не обсуждается, — повторил он.
Марина вздохнула. Она не знала, надолго ли хватит этого соглашения. Но она знала другое: теперь она сказала вслух то, что раньше держала в себе. И это уже меняло расстановку сил.
Виктор вернулся. Первые дни он был тихий, старался. Мыл за собой кружку, даже один раз сам сходил в магазин и принес не только хлеб, но и творог, и яблоки, и какую-то странную рыбу, которую Марина попросила больше не покупать, потому что «это пахнет как воспоминания о детстве, но не самые приятные».
Марина наблюдала и не расслаблялась. Опыт научил: человек может быть милым, пока ему надо. А потом снова включится привычный режим.
Алина, узнав, что отец вернулся, написала Марине сообщение: «Ну понятно. Вы победили».
Марина прочитала и улыбнулась. «Победили». Смешно. Она не победила. Она просто перестала проигрывать.
Она ответила коротко: «Я не соревнуюсь. Берегите себя и Дениса».
Алина не ответила.
Через месяц Виктор снова начал осторожно заходить на тему помощи.
— Марина, — сказал он вечером, — у Алины опять аренда поднялась. Я подумал… может, мы ей будем помогать фиксированной суммой? Не много. Просто чтобы легче было.
Марина кивнула. Вот это уже был разговор. Без «оформить» и без «ты обязана».
— Сколько? — спросила она.
Виктор назвал сумму. Марина быстро прикинула в голове: продукты, коммуналка, лекарства, ее личные расходы, плюс резерв. Можно. Но не так, чтобы потом самой считать копейки.
— Хорошо, — сказала Марина. — Но с условием: вы помогаете не «в воздух», а на конкретное. Например, на оплату аренды. И пусть она присылает квитанцию или расписку. Не потому что мы подозреваем, а потому что так правильно.
Виктор поморщился, но кивнул.
— И еще, — добавила Марина. — Помощь — это не пожизненный контракт. Два-три месяца, а потом смотрим. Потому что иначе это превращается в привычку.
Виктор кивнул.
— Согласен, — сказал он.
Марина поставила перед ним тарелку с ужином. Котлеты, картофельное пюре, салат из капусты. Обычная еда. И вдруг она почувствовала, что эта обычность — и есть счастье. Не «великие чувства», не громкие слова, а возможность есть спокойно, не боясь, что завтра тебе предложат подписать бумагу.
Весной Марина съехала в свою двушку. Не навсегда, а «пожить». Она сказала Виктору:
— Мне надо пространство. Я хочу снова быть дома. В своем.
Виктор обиделся сначала, потом смирился. Он остался в своей квартире. Они не развелись, не устроили драму, просто стали жить иначе: встречаться, созваниваться, иногда ужинать вместе. Как взрослые люди, которые поняли: совместная жизнь — это не доказательство любви, а договоренность.
Алина устроилась на новую работу. Денис пошел в школу. В какой-то момент она сама написала Марине: «Извините, я тогда была на нервах».
Марина прочитала, улыбнулась и подумала: «Ну вот. Мир не рухнул. Никто не умер. Просто каждый получил урок».
Она ответила: «Бывает. Главное — не повторять».
В один из вечеров Марина сидела у окна в своей двушке, пила чай и слушала, как во дворе дети кричат, а бабушки обсуждают цены и здоровье. На подоконнике стоял цветок, который она спасла от соседки. На столе лежали документы — в папке «важное». Всё было на месте.
Она вспомнила, как когда-то смотрела «Иронию судьбы» и смеялась: одинаковые дома, одинаковые квартиры, одинаковые судьбы. А теперь думала: квартиры, может, и похожи, но судьба у каждой женщины своя. И зависит она не от того, кто громче говорит «мы семья», а от того, кто умеет сказать «нет» вовремя.
Марина поставила чашку и тихо сказала сама себе:
— Не отдала. И правильно сделала.
И в этой фразе было больше покоя, чем во всех Викиных «по-человечески»…
