Елена Сергеевна стояла у плиты, помешивая ленивые голубцы, и думала о вечном. Ну, как о вечном — о том, почему килограмм приличного фарша теперь стоит как крыло от «Боинга», и почему любовь, о которой писали поэты Серебряного века, к пятидесяти пяти годам трансформируется в умение молча терпеть чужое чавканье и не убить партнера за разбросанные носки.
В сковородке шкварчало. За окном, в серой петербургской хмари, гудели машины. А в душе у Елены Сергеевны назревал бунт, бессмысленный и беспощадный, как ремонт в новостройке.
Её муж, Вадим, сидел в зале перед телевизором. Оттуда доносились звуки какой-то политической передачи, где люди в пиджаках орали друг на друга, решая судьбы мира. Вадим тоже любил решать судьбы мира, особенно лежа на диване производства фабрики «8 Марта», который они купили в кредит три года назад.
— Ленок! — крикнул он, не отрываясь от экрана. — Там маме надо лекарства заказать. У неё опять давление скачет. И Лариске закинь пару тысяч, у неё кошка заболела, корм лечебный нужен.
Елена Сергеевна замерла с лопаткой в руке. «Кошка заболела», — мысленно передразнила она. У Ларисы, сорокалетней сестры Вадима, «болела» то кошка, то карма, то левая пятка. Лариса была женщиной тонкой душевной организации, которая искала себя уже лет двадцать, нигде не работая дольше трех месяцев. «Начальник — самодур», «коллектив — змеи», «график убивает творческий потенциал» — список оправданий у Ларисы был длиннее, чем чек из «Ашана» перед Новым годом.
— Вадим, — Елена сделала газ потише и вышла в коридор, вытирая руки о передник. — А с какого, стесняюсь спросить, фонда мы будем спонсировать кошачью диету? До зарплаты неделя. У нас на карте — слезы кота, и тот не лечебный.
Вадим повернул к ней голову. В его взгляде читалось искреннее, детское недоумение. Мужчина, которому через два года стукнет шестьдесят, сохранил удивительную способность считать, что деньги в тумбочке размножаются почкованием.
— Ну ты чего начинаешь? — обиженно протянул он. — Это же мама. Это сестра. Семья! Или тебе для родных людей жалко?
Это был его коронный номер. Манипуляция уровня «Бог». Если Елена отказывалась платить, она автоматически становилась бездушной мегерой, которой чужды человеческие ценности.
— Мне не жалко, Вадик, — устало вздохнула она. — Мне просто интересно. Ты в прошлом месяце «одолжил» Ларисе десять тысяч на курсы нумерологии. Вернула? Нет. Маме мы купили новый телевизор, потому что старый «плохо показывал Соловьева». А коммуналку за прошлый месяц я платила из своей премии. Твоя зарплата где?
Вадим насупился. Он работал менеджером по продажам в фирме, торгующей стройматериалами. Зарплата у него была, скажем так, «плавающая». Чаще всего она уплывала в неизвестном направлении еще до того, как добиралась до семейного бюджета.
— У меня были расходы, — буркнул он. — Машину надо было обслужить. И вообще, я мужчина, мне нужны карманные деньги.
«Карманные деньги» у мужчины 58 лет. Елена Сергеевна вернулась на кухню, чтобы не сказать чего-то, о чем пожалеет. Или, наоборот, не пожалеет, но тогда придется делить квартиру, а это такая морока.
Она открыла приложение банка в телефоне. Баланс: 4 300 рублей. До аванса пять дней. В холодильнике — половина палки колбасы, десяток яиц и те самые голубцы. Жить можно, если не шиковать.
И тут телефон пиликнул. Списание.
— 3 000 RUB. PEREKRESTOK.
Елена моргнула. Еще раз посмотрела на экран. Остаток: 1 300 рублей.
Она знала, что у Вадима привязана её карта к телефону. Это повелось еще с тех времен, когда он потерял свою, а перевыпускать ему было лень. «Ну мы же одна семья, Ленок, какая разница, чей пластик?» — говорил он тогда. Елене, как главной хранительнице очага и бухгалтеру по совместительству, было проще контролировать расходы так. Казалось бы.
— Вадим! — крикнула она. — Ты что купил?
— Да я не ходил никуда, — отозвался он. — А, это, наверное, Лариска. Я ей данные карты давал, она просила продукты заказать, у неё там совсем пусто, холодильник мышь повесилась.
У Елены потемнело в глазах. Лариса. Заказала продукты. На три тысячи. Из «Перекрестка». Сама Елена ходила в «Пятерочку» по акции и знала, что красные ценники — это не позор, а разумная экономия. Лариса же, «поисковик себя», предпочитала доставку и, видимо, не самые дешевые макароны «Красная цена».
— Ты дал ей данные моей зарплатной карты? — голос Елены стал тихим и опасным, как шипение масла, в которое попала вода.
— Ну а что такого? Она попросила номер, сказала, на пару сотен купит хлеба и молока. Видимо, увлеклась. Ленок, ну не будь ты мелочной! Женщина в беде.
Елена Сергеевна села на табуретку. Перед глазами проплыли: её зимние сапоги, которые она заклеивала в мастерской у Ашота, потому что «новые сейчас дорого»; её отложенный поход к стоматологу; её мечта купить нормальную кофеварку, а не пить растворимую пыль. Всё это только что превратилось в пакеты с едой для здоровой сорокалетней бабы, которая лежала на диване в другом конце города.
Внутри что-то щелкнуло. Не громко, без спецэффектов. Просто предохранитель перегорел.
Она снова взяла телефон. Зашла в настройки карты. Нажала «Заблокировать». Потом зашла в настройки счетов, открыла новый накопительный счет под названием «На свободу» и перевела туда оставшиеся 1300 рублей. И еще перевела туда всю свою заначку, которая лежала на «черный день» на другом счете, к которому у Вадима доступа не было, но он знал о его существовании.
Всё. Основная карта превратилась в бесполезный кусок пластика.
— Лена! — через десять минут раздался голос Вадима. — Тут Лариса звонит, говорит, доставка не проходит оплата. Пишет «отказ банка». Там курьер уже у двери стоит, неудобно! Скинь денег или разблокируй, что там у тебя!
Елена Сергеевна спокойно выложила голубцы на тарелку. Положила ложку сметаны. Отрезала кусок черного хлеба.
— Я заблокировала карту, Вадик, — сказала она громко, чтобы было слышно в зале.
В дверях кухни появился муж. Он выглядел так, будто ему сообщили, что пиво отныне запрещено законодательно.
— В смысле заблокировала? Зачем? Там же Лариса… Курьер…
— Вот именно. Я её заблокировала, потому что она скомпрометирована. Данные попали к третьим лицам, которые совершают несанкционированные покупки.
— Каким третьим лицам?! Это моя сестра!
— Вадим, — Елена начала есть, тщательно пережевывая. — У нас в бюджете оставалась тысяча триста рублей. Твоя сестра только что потратила три тысячи. Мы ушли в минус по кредитному лимиту. Я этот цирк спонсировать больше не намерена.
— Ты… ты что, серьезно? — Вадим покраснел. — Там человек ждет! Ей что, курьера назад отправлять? Позориться?
— Пусть отправляет. Или платит сама. Или ты плати.
— У меня нет! — взвизгнул Вадим.
— Ну, тогда это не мои проблемы. Как говорится, денег нет, но вы держитесь.
Вадим схватился за телефон, начал что-то яростно тыкать, видимо, писать сестре. Через минуту он поднял на жену глаза, полные праведного гнева.
— Она плачет! Она говорит, что ты её унизила! Лена, как ты можешь быть такой черствой? Это же еда! Хлеб насущный!
— Вадик, в заказе на три тысячи хлеба рублей на пятьдесят. Остальное там что? Сыр «Бри»? Винишко? Форелька?
Вадим замолчал. Видимо, попала в точку.
Вечер прошел в гробовом молчании. Вадим демонстративно не ел голубцы, грыз сушки и пил чай, громко хлюпая, всем своим видом показывая, как он страдает от тирании жены. Елена смотрела сериал про ментов и чувствовала удивительную легкость. Словно сбросила рюкзак с камнями.
На следующий день была суббота. Традиционный день визита к «маме» — Тамаре Ильиничне. Обычно они заезжали в супермаркет, закупали продуктов «на неделю» (которых хватало на три дня, потому что Тамара Ильинична любила угощать подружек-соседок), и ехали слушать лекции о том, как Елена неправильно ведет хозяйство.
Утром Вадим ходил по квартире надутый, как индюк.
— Собирайся, — буркнул он. — К маме пора. Список она скинула.
— Я не поеду, — спокойно сказала Елена, поливая фикус.
— Что значит не поедешь?
— То и значит. У меня дела. И денег нет. Я же сказала: карта заблокирована. Новая будет готова через три дня.
— А продукты?! Мама ждет!
— Вадим, у тебя есть руки, ноги и даже зарплата, которую ты получил неделю назад. Вот возьми и купи маме продукты.
— Я же сказал, я потратил!
— На что? — Елена повернулась к нему. — Вадик, давай честно. Мы живем в моей квартире. Коммуналку плачу я. Еду покупаю я. Твою маму и сестру содержу, по факту, тоже я. Твоя зарплата — это такая мифическая субстанция, о которой я слышу, но которую не вижу. Может, хватит?
— Ты попрекаешь меня куском хлеба? — Вадим включил режим «оскорбленное достоинство». — Да я… Да я для семьи…
— Что ты для семьи? Диван просиживаешь? — Елена перестала улыбаться. — В общем так. Хочешь к маме — едь. Хочешь кормить Ларису — корми. Но не за мой счет. Лавочка закрылась. Учет переучет. Санитарный день.
Вадим выскочил из квартиры, хлопнув дверью так, что с вешалки упала ложка для обуви.
Елена Сергеевна налила себе кофе. Настоящего, свежесваренного (она нашла пачку в заначке). В тишине квартиры было хорошо. Она понимала, что это еще не конец. Сейчас начнутся звонки.
И точно. Через двадцать минут зазвонил телефон. Тамара Ильинична. Свекровь звонила редко, предпочитая передавать указы через сына, но тут случай был экстраординарный.
— Лена! — голос свекрови дребезжал, как старый трамвай. — Вадим приехал. Пустой! Говорит, ты ему денег не дала. Это что за новости? У меня давление, мне нужен творог, мне нужны фрукты! Вы что, смерти моей хотите?
— Тамара Ильинична, здравствуйте, — вежливо ответила Елена. — Здоровья вам крепкого. А Вадим — взрослый мальчик, пятьдесят восемь годиков. Пусть заработает и купит. Я не банкомат.
— Да как ты смеешь! Мы тебя приняли в семью! Мы к тебе со всей душой! А ты… Ты заблокировала карту? А как моя мама с сестрой жить будут?! — процитировала она, видимо, недавний вопль Вадима, который тот успел ей пересказать.
— По средствам, Тамара Ильинична. Как вся страна живет. Пенсия у вас есть, у Ларисы руки-ноги есть. А у меня теперь есть план: купить себе новые сапоги. Всего доброго.
Она нажала «отбой». Потом подумала и поставила номер свекрови в черный список. Временно. До понедельника. Чтобы выходные не портили.
Вечером Вадим вернулся. Он был тихий и какой-то пришибленный. Видимо, визит к маме без пакетов с едой прошел не так радужно. Тамара Ильинична любила сына, но комфорт любила больше, и отсутствие подношений, скорее всего, вылилось в двухчасовую лекцию о том, какой он неудачник.
Он прошел на кухню, где Елена читала книгу. Открыл холодильник. Достал кастрюлю с голубцами.
— Можно? — спросил он тихо.
— Ешь, — кивнула Елена. — Голубцы — это бесплатно. Пока.
Вадим сел, начал есть. Жевал долго, глядя в тарелку.
— Лариска на работу устроилась, — вдруг сказал он.
Елена чуть не поперхнулась чаем.
— Да ладно? Кем?
— В колл-центр какой-то. Там берут всех. Мама её заставила. Сказала, если я денег не даю, а ты «с ума сошла», то пусть идет работать, нечего пенсионерку объедать.
Елена спрятала улыбку в кружке. Ай да Тамара Ильинична! Старая гвардия. Своего не упустит. Как только поняла, что источник халявы в виде невестки перекрыт, тут же перераспределила ресурсы.
— Ну вот видишь, — сказала Елена. — А ты боялся. Труд, он, знаешь ли, облагораживает. Может, и человеком станет.
— Лен, — Вадим поднял глаза. — Ты это… карту разблокируешь потом?
— Карту? — Елена задумчиво посмотрела в потолок, где виднелось маленькое пятнышко от давно убитого комара. — Карту я новую заказала, Вадик. Только пин-код от неё буду знать только я. И в телефоне у тебя её не будет.
— А как же я? Ну, если вдруг что… бензин там, или хлеба купить по дороге?
— А для этого, дорогой, я тебе оформлю дополнительную карту. С лимитом. Пять тысяч рублей в месяц. На бензин и хлеб хватит. А если захочешь маму порадовать деликатесами — добро пожаловать в мир подработок. Вон, в такси сейчас хорошо платят, или курьером. Ты же любишь водить.
Вадим открыл рот, хотел что-то возразить, начать привычную песню про «я мужчина», про «унижение» и «доверие». Но посмотрел на спокойное лицо жены, на её уверенные руки, лежащие на столе, и понял: не прокатит. Халява, сладкая и тягучая, как сгущенка, закончилась. Наступила эра сурового бытового капитализма.
— Ладно, — вздохнул он, доедая голубец. — Понял. Пять так пять. Но с премии ты мне спиннинг купишь?
— С твоей премии? — уточнила Елена. — Конечно, купим. Хоть два.
Она встала, подошла к мужу и поцеловала его в лысеющую макушку. Всё-таки родной он, хоть и дурной. Но воспитывать никогда не поздно, даже если «ребеночку» скоро на пенсию.
За окном шел дождь со снегом, типичная питерская хтонь. А на кухне пахло едой, и на душе у Елены Сергеевны было спокойно. Баланс восстановлен. И не только банковский.
