Квартира пахла пылью, старым паркетом и почему-то лекарствами, хотя отца не стало уже сорок дней назад. Марина стояла посреди его кабинета, держа в руках тяжелую картонную коробку из-под обуви. На крышке размашистым отцовским почерком было выведено: «Документы. Разное».
За окном моросил серый петербургский дождь, словно смывая остатки той жизни, где у Марины был тыл. Теперь тыла не было. Была только эта трешка на Васильевском, которую предстояло делить, и брат Олег, который, как всегда, опаздывал.
Марина вздохнула и села в глубокое кожаное кресло. Отец любил это кресло. Он проводил в нем вечера, читая газеты или проверяя чертежи — он был инженером старой закалки, из тех, кто презирал компьютерное моделирование и верил только карандашу и ватману. Марина помнила его спину. Широкую, надежную спину, которая всегда была повернута к ней, когда она заходила в кабинет.
— Марин, ну не сейчас, — обычно говорил он, не оборачиваясь. — Я занят. Иди к маме.
А вот когда вбегал Олег — маленький, кудрявый, шумный, — отец всегда откладывал карандаш. Он разворачивался, подхватывал сына на руки и подбрасывал к потолку. «Олежка! Наследник пришел!» — гремел его голос.
Марина не ревновала. Точнее, она запретила себе ревновать еще лет в двенадцать. Она просто приняла как данность: есть она, «хорошая девочка», которая должна учиться на отлично и не мешать, и есть Олег — «папина радость», «продолжатель фамилии».
Она открыла коробку. Свидетельства о собственности, старые сберкнижки, пожелтевшие фотографии. Всё аккуратно, по папкам. Отец любил порядок. Она перебирала бумаги механически, пока пальцы не наткнулись на плотный конверт, заклеенный не просто языком, а сургучом. Красная печать треснула от времени, но держалась.
На конверте было написано: «Марине. Вскрыть только после моей смерти. Олегу не показывать».
Сердце пропустило удар. Марина оглянулась на дверь, словно отец мог сейчас войти и отругать её за любопытство. Но в коридоре было тихо, только тикали старые ходики.
Руки дрожали, когда она подцепила край конверта ногтем. Бумага с треском порвалась. Внутри лежал сложенный вчетверо лист из тетради в клетку и старая черно-белая фотография.
Марина развернула лист.
«Дочка,
Если ты это читаешь, значит, меня уже нет. Я долго думал, уносить ли эту тайну с собой, но решил, что ты имеешь право знать. Ты всегда была разумной, взрослой не по годам. Ты поймешь.
Твой брат Олег — мне не родной сын.
Это случилось в девяносто первом. Твоя мама тогда уезжала в санаторий в Ялту, помнишь? Я оставался с тобой. Она вернулась другой. Счастливой, загорелой и… виноватой. Она призналась мне через месяц, когда поняла, что беременна. Это был курортный роман, вспышка. Она плакала, просила развода.
Я не смог её отпустить. Я слишком сильно её любил. И тебя любил. Я запретил ей делать аборт. Я сказал, что воспитаю этого ребенка как своего, при условии, что мы никогда, слышишь, никогда не вспомним об этом разговоре. Биологический отец даже не знает о существовании мальчика.
Олег — мой сын по духу, по воспитанию, по любви. Но не по крови. Я пишу это не для того, чтобы ты перестала его любить. А для того, чтобы ты знала правду. Если вдруг возникнут вопросы с наследством или здоровьем — ты должна знать.
Прости меня, если сможешь. Я старался жить по совести.
Папа».
Марина перечитала письмо дважды. Буквы плясали перед глазами. Смысл слов доходил туго, как через вату.
Олег — не его сын.
Олег, которого отец боготворил.
Олег, которому прощались двойки, разбитые окна и прогулы института.
Олег, ради которого отец продал дачу, чтобы закрыть его карточный долг пять лет назад.
Марина откинулась на спинку кресла и истерически хохотнула. Звук получился страшным, лающим.
Всю жизнь она жила с ощущением своей второсортности. Она была «просто дочерью», а он — «Сыном». Она была похожа на отца как две капли воды — те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, та же склонность к техническим наукам. Олег же был копией матери — кареглазый, мягкий, вечно витающий в облаках гуманитарий.
«Конечно, он в мать!» — всегда смеялся отец, когда соседи удивлялись, какие разные у него дети.
Оказывается, он знал. Он знал всё это время. И всё равно любил Олега больше.
Чудовищная, обжигающая обида поднялась откуда-то из желудка. Это была не скорбь по отцу, нет. Это была ярость. Получается, её, родную дочь, отодвинули на второй план ради… кукушонка? Ради плода маминой измены?
Марина схватила фотографию, выпавшую из конверта. На ней была молодая мама, смеющаяся, в легком сарафане, а рядом стоял мужчина. Не отец. Высокий, с вьющимися волосами и ямочкой на подбородке. Точно такой же, как у Олега.
В прихожей хлопнула дверь.
— Мариш, ты тут? — раздался голос брата. — Прости, пробки жуткие, весь центр стоит!
Марина судорожно скомкала письмо и сунула его в карман джинсов. Фотографию спрятала обратно в конверт, а конверт — под стопку газет.
— Я в кабинете, — крикнула она. Голос прозвучал хрипло, чужой.
Олег вошел, принося с собой запах дождя и дорогого парфюма. Он выглядел отлично, даже траур его не портил. Черная водолазка, стильное пальто. В свои тридцать два он выглядел на двадцать пять — жизнь его не била, морщин не было. За него все удары принимал отец.
— Уф, ну и погодка, — Олег скинул пальто прямо на диван (отец бы за это убил, но Олега он бы только пожурил). — Ты чего такая бледная? Давление?
Он подошел и чмокнул её в щеку. Легко, по-братски.
— Разбираю бумаги, — сухо сказала Марина, отстраняясь. Ей вдруг стало физически неприятно его касание.
— А, бюрократия… — Олег поморщился. — Слушай, Мариш, я собственно чего приехал. Мы же будем квартиру продавать, да? Я тут с риелтором пообщался, он говорит, сейчас рынок на спаде, но место хорошее…
Марина смотрела на него и видела теперь совсем другое лицо. Она видела того мужчину с фотографии. Чужого мужчину.
— Ты уже узнавал про продажу? — медленно спросила она. — Сорок дней только сегодня.
— Ну а чего тянуть? — Олег пожал плечами, прохаживаясь по комнате. Он взял со стола старый отцовский циркуль, повертел в руках и небрежно бросил обратно. — Жить тут никто не будет. Сдавать — жалко ремонт. Деньги попилим. Мне, если честно, сейчас очень нужна сумма. Я в один стартап вложился…
— Опять стартап? — Марина почувствовала, как внутри закипает злость. — Как тот, с криптой? Или как тот, с кофейнями?
— Ой, ну не начинай, — Олег закатил глаза. — Ты прям как батя. Вечно этот скепсис. «Найди нормальную работу, Олег», «Инженер — это надежно, Олег». А я творческий человек, мне размах нужен! Кстати…
Он остановился у книжного шкафа и провел пальцем по корешкам собрания сочинений Джека Лондона.
— Знаешь, я тут подумал… Папа всегда говорил, что я — его продолжение. Что я должен чего-то добиться. Я хочу вложить его долю в дело, чтобы он мной гордился. Даже оттуда.
Марину затрясло. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.
«Его продолжение».
«Его доля».
— А ты не думал, — тихо сказала она, глядя в пол, — что ты, может быть, совсем не его продолжение?
— В смысле? — Олег обернулся, улыбаясь своей фирменной, обезоруживающей улыбкой. — Философствуешь?
— В прямом, — Марина подняла глаза. Взгляд у неё был тяжелый, немигающий. — Ты на него даже не похож. Ни внешне, ни характером. Ты когда-нибудь задумывался об этом?
Олег рассмеялся.
— Ну ты даешь! Мать говорила, я в деда пошел, по её линии. А характер… Ну, природа отдыхает на детях гениев, так говорят? Папа был глыба. А я — так, перекати-поле. Но он меня любил именно таким. Помнишь, как он мне машину подарил на двадцатилетие? Он тогда сказал: «Олег, у тебя моя фамилия, носи её достойно».
Каждое его слово было как удар хлыстом.
Марина помнила то двадцатилетие. Ей на её юбилей отец подарил набор профессиональных чертежных инструментов и книгу. А Олегу — машину. «Ему нужнее, он парень, должен девчонок катать», — так объяснил отец.
А теперь выясняется, что отец покупал любовь чужого сына. Замаливал грех матери? Пытался доказать самому себе, что он благороден?
— Ты чего такая колючая сегодня? — Олег перестал улыбаться. Он подошел ближе и заглянул ей в глаза. — Мариш, я понимаю, тебе тяжело. Ты всегда была к нему ближе… В смысле, ты же ухаживала за ним последние полгода. Я-то наездами…
— Да, ты наездами, — кивнула Марина. — Зато ты — любимый сын.
— Ну не ревнуй, — он попытался обнять её за плечи. — Мы же семья. Одна кровь.
Марина отшатнулась, как от огня. Рука в кармане сжала письмо. Бумага тихо хрустнула.
«Одна кровь». Какая ирония.
В этот момент ей захотелось достать письмо. Швырнуть его ему в лицо. Увидеть, как сползет эта уверенная улыбка. Как он превратится из «наследника» и «продолжателя рода» в никого. В сына курортного любовника. Сказать ему: «Ты здесь никто. Эта квартира — моя. Эти вещи — мои. Память — моя. А ты — ошибка, которую папа терпел из жалости к маме».
Слова уже жгли язык. Это было бы справедливо. Это было бы честно. В конце концов, в письме сказано: «Ты имеешь право знать».
Но она посмотрела на брата. На его растерянное лицо. Он действительно ничего не знал. Он жил в мире, где он — любимый сын своего отца. Разрушить этот мир значило бы убить Олега. Того Олега, которого она знала.
И это значило бы предать отца. Ведь он молчал тридцать лет.
— Марина? — Олег встревоженно тронул её за рукав. — Ты меня пугаешь. Что случилось?
Марина глубоко вздохнула, загоняя крик обратно в горло.
— Ничего, — сказала она. — Просто устала. И документы… их очень много.
— Давай я помогу! — с готовностью предложил Олег. — Что тут у нас? Счета? Завещание? Кстати, завещания не было, нотариус сказал, делим по закону, пополам. Всё честно, да?
«По закону — да. По совести — нет», — подумала Марина.
— Олег, — она посмотрела на него в упор. — А если бы выяснилось, что папа… что он оставил всё мне? Гипотетически.
Олег замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то жесткое, незнакомое. Расчетливое. Но он тут же снова расплылся в улыбке.
— Ну, я бы удивился. Папа был за справедливость. Мы же его дети. Он нас не делил. Но если бы так случилось… я бы, наверное, судился. Не из-за денег даже, а из принципа. Почему он меня обделил? Я что, неродной ему?
Марина закрыла глаза.
— Ладно, — сказала она. — Забудь. Это я так, нервы.
— Слушай, давай я чай поставлю? — Олег оживился, чувствуя, что гроза миновала. — Там на кухне коньяк был, папин, початый. Помянем.
Он вышел из кабинета, насвистывая какую-то мелодию.
Марина осталась одна. Она достала конверт из-под газет. Ей предстояло сделать выбор. Сжечь это письмо и жить дальше с этой тяжестью, видя, как «чужой» брат забирает половину того, что строил её отец. Или показать ему правду и посмотреть, как рушится его жизнь.
Она знала Олега. Если он узнает, что он — не сын, он сломается. Он ведь держался только на этом стержне: «Я сын Виктора Ивановича». Без этого он — просто неудачливый стартапер с кучей долгов.
А если она промолчит… Она будет ненавидеть его каждый день. Каждый раз, когда он будет говорить «наш папа».
Марина услышала звон посуды на кухне.
— Мариш! — крикнул Олег. — А где у нас сахар? Я что-то не найду!
«У нас».
Она медленно подошла к камину (фальшкамин, который отец сделал своими руками). Достала зажигалку.
Но вместо того, чтобы поджечь письмо, она вдруг вспомнила фразу брата: «Я бы судился. Я что, неродной ему?»
В её голове начал созревать план. Злой, холодный план.
Она не покажет ему письмо. Пока нет. Она сделает кое-что другое.
Марина спрятала письмо в свою сумку, во внутренний карман на молнии. Вытерла слезы, подошла к зеркалу, поправила волосы. Из зеркала на неё смотрела женщина, у которой только что украли прошлое. И которая собиралась украсть у брата будущее.
— Иду, Олег! — крикнула она. — Сахар в верхней полке.
Она вышла из кабинета, плотно закрыв за собой дверь. Игра только начиналась…
Сделка по продаже квартиры затягивалась. Марина виртуозно играла роль «сложного собственника». Она опаздывала на показы, придиралась к риелторам, «теряла» справки из паспортного стола.
Олег нервничал. Его стартап горел, инвесторы давили, и каждый день просрочки стоил ему денег. Он похудел, под глазами залегли тени. Тот лоск, с которым он приехал на сороковины, слетел, обнажив нервного, дерганого мужчину.
Марина наблюдала за этим с холодным, почти научным интересом. Письмо отца лежало в её сумке, как заряженный пистолет. Она знала: один выстрел — и проблемы Олега закончатся. Вместе с самим Олегом.
Развязка наступила в дождливый вторник, спустя два месяца после похорон. Покупатель, солидный мужчина с наличными, сорвался в последний момент. Марина просто «забыла» прийти к нотариусу подписать предварительный договор.
Вечером Олег ворвался в квартиру отца. Марина сидела на кухне, медленно пила чай из папиной любимой кружки с надписью «Лучший рыбак».
— Ты что творишь? — Олег не разулся, прошел в грязных ботинках прямо по чистому линолеуму. — Ты специально? Скажи мне, ты это специально делаешь?
— Разуйся, — спокойно сказала Марина, не поднимая глаз. — Ты грязь носишь. Папа этого не любил.
— Да плевать мне, что он любил! — заорал Олег, ударив ладонью по столу. Чашка подпрыгнула, чай расплескался. — Папы нет! Есть мы и эта чертова квартира, которую надо продать! Мне деньги нужны вчера! Ты понимаешь, что меня на счетчик поставят?
Марина медленно подняла на него глаза. В них было столько ледяного презрения, что Олег запнулся.
— Тебе нужны деньги, — повторила она. — Всегда только деньги. Знаешь, Олег, я тут думала… А с чего ты взял, что имеешь право на эти деньги?
— В смысле? — он опешил. — Я сын. Наследник первой очереди. О чем ты вообще?
— Сын… — Марина усмехнулась. Она полезла в сумку, висевшую на спинке стула. Пальцы нащупали конверт. Тот самый, сургучный. — А ты уверен?
— Марин, у тебя крыша поехала от горя? — Олег устало потер переносицу. — Прекрати этот цирк. Завтра мы идем к нотариусу, или я продаю свою долю черным риелторам. Заселят сюда табор, будешь знать.
Это была угроза. Глупая, детская, но угроза. И она стала спусковым крючком.
— На, — Марина швырнула конверт на стол. Он проскользил по клеенке и ударился о руку Олега. — Читай.
— Что это?
— Инструкция к твоей жизни. Читай, «наследник».
Олег недоверчиво взял конверт. Достал пожелтевший листок. Марина следила за его лицом. Она ждала этого момента недели. Она представляла, как вытянутся его черты, как побледнеют щеки. Это была её месть за тридцать лет на вторых ролях.
Олег читал быстро. Сначала он нахмурился. Потом его брови поползли вверх. Потом он замер. В кухне стало слышно, как гудит холодильник и капает вода из крана.
Он опустил листок. Посмотрел на фотографию мамы с чужим мужчиной. Потом на Марину.
Лицо его не исказилось в гримасе ужаса, как она ожидала. Оно стало… пустым. Серым, как петербургское небо.
— Откуда это у тебя? — тихо спросил он. Голос сел.
— Папа оставил. Мне. Чтобы я знала, с кем делю его наследство.
— Он знал… — прошептал Олег, глядя в никуда. — Он всё время знал.
— Знал, — с мстительным удовольствием подтвердила Марина. — Он знал, что ты — нагулянный. Что ты — ошибка маминой молодости. Он просто пожалел её. И тебя. А ты тут ходишь, качаешь права, кричишь про «папину породу». Ты здесь никто, Олег. Пустое место. Чужак.
Она выдохнула эти слова и почувствовала облегчение. Словно нарыв, зревший годами, наконец-то лопнул.
Олег молчал. Он аккуратно, по сгибам, сложил письмо. Положил фотографию сверху.
— Ты поэтому тянула с продажей? — спросил он. — Хотела меня наказать?
— Я хотела справедливости. Почему я должна отдавать половину отцовского труда чужому человеку?
Олег горько усмехнулся. Он встал, подошел к окну. За стеклом шумел проспект.
— Знаешь, Марин… А я ведь догадывался.
Марина поперхнулась воздухом.
— Что?
— Ну, не то чтобы знал факты… — он говорил спиной к ней, глядя в темноту. — Но я всегда чувствовал. Я с детства видел, как вы с ним похожи. Как вы понимаете друг друга без слов. Эти ваши чертежи, схемы, разговоры про сопромат… Я сидел рядом и чувствовал себя инопланетянином. Я пытался, честно. Помнишь, я поступил в политех? Ради него. Я зубрил эту физику, которую ненавидел, только чтобы он мной гордился. Чтобы он посмотрел на меня так, как на тебя смотрел — с уважением.
Он повернулся. Глаза у него были сухие, но красные.
— Я всю жизнь лез из кожи вон, чтобы доказать, что я — его сын. Эти стартапы, бизнес… Я хотел заработать миллионы, прийти к нему и сказать: «Смотри, папа, я смог! Я не инженер, но я тоже чего-то стою!». А получается… я доказывал это человеку, который просто терпел меня из милости?
— Он любил тебя! — вдруг вырвалось у Марины. Она сама не ожидала, что скажет это. — Больше, чем меня! Он тебе всё прощал!
— Любил? — Олег покачал головой. — Или откупался от чувства вины? Или жалел «сиротку»? Марин, ты слепая. Он любил тебя как равную. Как продолжение себя. А меня он любил как… как домашнего питомца. Бестолкового, но забавного. «Олежка, наследник…» — он передразнил интонацию отца, и это прозвучало страшно. — Это была игра. Он играл в благородство.
Олег подошел к столу, взял письмо и сунул его в карман пальто.
— Эй! — вскинулась Марина. — Отдай!
— Нет, — спокойно сказал Олег. — Это про меня. Это моё.
Он достал из кармана ключи от квартиры. Звякнул ими, бросая на стол рядом с недопитым чаем.
— Забирай квартиру, Марин. Всю. Мне не нужна его жалость. И деньги его не нужны. Если я — ошибка, то пусть ошибка сама за себя платит.
— Ты блефуешь, — прошептала Марина, чувствуя, как холодок пробегает по спине. — У тебя долги. Тебя убьют.
— Выкручусь, — криво усмехнулся он. — Я же, оказывается, сын какого-то пробивного курортного мачо, а не интеллигентного инженера. Гены помогут.
Он развернулся и пошел в прихожую.
— Олег! — крикнула Марина. Ей вдруг стало страшно. Страшнее, чем когда она нашла письмо. Она поняла, что только что своими руками уничтожила единственного человека, который был рядом.
Он замер у двери.
— Знаешь, что самое смешное? — сказал он, не оборачиваясь. — Я ведь действительно любил его как отца. И тебя любил, дурочка. Я думал, мы команда. А ты… ты просто бухгалтер. Посчитала гены и вывела баланс. Поздравляю. Баланс сошелся. Ты в плюсе.
Дверь хлопнула.
Марина осталась в тишине. Она победила. Квартира теперь была её. Правда восторжествовала.
Она подошла к окну. Внизу из подъезда вышла фигура в пальто. Олег не сел в машину. Он пошел пешком, под дождем, ссутулившись, засунув руки в карманы.
Марина посмотрела на ключи на столе. Они блестели в свете кухонной лампы.
Вдруг она вспомнила, как в детстве, когда её обидели в школе, Олег — маленький, кудрявый, младше её на пять лет — пришел к её обидчикам и пытался драться. Его побили, он пришел домой с фингалом, плакал, но твердил: «Я защищал сестру! Папа сказал, я должен защищать своих!».
Папа сказал.
Папа знал, что это не его сын. Но он учил его защищать сестру.
А она? Что сделала она?
Марина схватила ключи, выбежала в прихожую, путаясь в рукавах куртки, выскочила на лестницу.
— Олег! — закричала она в пролет. — Олег, стой!
Но лифт уже гудел где-то на первом этаже.
Она выбежала на улицу под ледяной дождь. Двор был пуст. Только свет фар проезжающей машины выхватил из темноты пустую скамейку и мокрый асфальт.
Олега не было.
Марина стояла под дождем, сжимая в руке бесполезные ключи от трешки на Васильевском. Квартира была огромной, дорогой и абсолютно пустой. Теперь в ней действительно не было никого. Ни отца. Ни мамы. Ни брата.
Только она и её правота.
Слезы смешались с дождем. Марина поняла, что «черный день», на который всю жизнь копила их семья, наступил не тогда, когда умер отец. А сегодня. И устроила его она сама…
