— А ты вообще рот закрой! Ты здесь никто, пустое место, приживалка с прицепом! Квартира моя, я здесь хозяин. Не нравится — собирай манатки и чеши к своей маме в деревню, коровам хвосты крутить!
Эта фраза, произнесенная с той особой, визгливой интонацией, какая бывает у мужчин, уверенных в своей безнаказанности, повисла в воздухе тяжелым, липким туманом.
Нина Сергеевна замерла в прихожей, не донеся руку до выключателя. В левой руке у нее тяжелела авоська с домашними закатками — огурчики, помидорчики, лечо, которое сын так любил с детства. В правой — ключи, которые она, по старой привычке, не стала убирать в сумку, а тихонько открыла ими дверь, чтобы сделать сюрприз.
Сюрприз, однако, получился для нее самой.
В квартире пахло детской присыпкой, вареной капустой и назревающим скандалом — тем самым, тягучим и безысходным, когда одному некуда идти, а другому некуда девать свое раздутое эго.
Нина Сергеевна была женщиной опытной. За свои пятьдесят восемь лет она успела и замуж сходить, и развестись, и сына поднять, и на заводе начальником смены отработать. Она знала жизнь не по сериалам, а по трудовой книжке и сберкнижке. И сейчас, стоя в темном коридоре сталинской «двушки», она чувствовала, как внутри закипает то самое холодное бешенство, которое помогало ей когда-то ставить на место зарвавшихся грузчиков.
Из кухни донесся тихий всхлип, а затем звон посуды — не агрессивный, а жалобный, будто кто-то в отчаянии уронил крышку.
— Виталик, но как же так? — голос невестки, Лены, дрожал, как осенний лист. — У меня же пособие только через три дня. А памперсы закончились, и смесь… Ты же обещал с аванса дать на хозяйство.
— Обещал — значит, передумал! — отрезал родной, до боли знакомый баритон Виталия. — Я мужик, мне виднее, куда ресурсы распределять. Я, может, машину обслужил! Мне на лысой резине ездить, чтобы твоей заднице мягко было? И вообще, я устал. Прихожу с работы — а тут рожа кислая и суп пустой. Где мясо, я спрашиваю? Я добытчик или кто?
Нина Сергеевна аккуратно поставила банку с лечо на пол. Тихо, чтобы стекло не звякнуло о плитку. «Добытчик», — мысленно хмыкнула она. — «Охотник на мамонтов в супермаркете по акции».
Она не стала врываться сразу. Интеллигентный человек, воспитанный на советском кинематографе, знает: пауза — это великая вещь. Артист должен держать паузу.
Нина Сергеевна тихо сняла пальто, повесила его на вешалку, поправила прическу в зеркале и прислушалась. Ей нужно было оценить масштаб катастрофы.
Виталик, ее единственный, поздний и оттого, наверное, слегка перелюбленный сын, сидел на кухне за столом, который помнил еще локти деда-профессора. Перед ним стояла тарелка с супом. Суп был, надо признать, диетический: картошка, морковка, вермишель и бледные волокна курицы, которая при жизни, видимо, занималась спортивной ходьбой.
Напротив стояла Лена. В выцветшем халате, с темными кругами под глазами, с волосами, собранными в тот самый «материнский пучок», который держится на честном слове и одной резинке. На руках у нее сидел полуторагодовалый Павлик и сосредоточенно грыз резиновую жирафу.
— Виталя, ну какая резина? — Лена пыталась говорить спокойно, но голос срывался. — Ты же сам сказал, что премию дали. А у Паши аллергия пошла, врач сказал смесь менять на гипоаллергенную, она в два раза дороже. Я и так экономлю на всем! Себе сапоги не купила, хожу в кроссовках, а на улице ноябрь!
— Не ной! — Виталик отодвинул тарелку. — У всех бабы как бабы, крутятся, что-то придумывают. Вон у Сереги жена и ногти пилит на дому, и печет, и выглядит как человек. А ты? Засела в декрете, деградируешь. Только и слышно: «дай, дай, дай». Я тебе что, банкомат?
Он достал из кармана новенький смартфон — последней модели, блестящий, с тремя камерами, похожими на глаза гигантского паука. Положил на стол экраном вверх, демонстративно.
Лена посмотрела на телефон, потом на мужа. В её взгляде читалась та смесь обиды и недоумения, которая бывает у собаки, которую пнули ни за что.
— Ты телефон купил? — тихо спросила она. — За восемьдесят тысяч? А нам на еду денег нет?
— Это инструмент! — взвился Виталик. — Для работы нужен статус! Я с клиентами общаюсь. Что я, как лох, со старым аппаратом буду ходить? Ты ничего не понимаешь в бизнесе, сидишь тут в своих пеленках. И вообще, не считай мои деньги. Я их заработал. А ты здесь, напоминаю, на птичьих правах. Квартира — моя, деньги — мои. Не нравится — вон, к маме в Сызрань.
Нина Сергеевна в коридоре покачала головой. «Сызрань, значит. Хороший город, кремль красивый. Но Лена-то москвичка, просто родители квартиру разменяли неудачно, когда разводились, и теперь живут в области в тесноте. А этот… «Бизнесмен»».
Она знала зарплату сына. Знала и то, что «бизнес» его заключался в продаже стеклопакетов в офисе средней руки. И что «статус» ему был нужен, чтобы перед секретаршей Верочкой хвост распускать.
Нина Сергеевна шагнула в кухню.
— Добрый вечер, молодежь! — громко и бодро произнесла она, словно конферансье, объявляющий смертельный номер.
Эффект был сравним с появлением ревизора в уездном городе N. Виталик поперхнулся воздухом, Лена вздрогнула и прижала ребенка к себе, как щит.
— Мама? — Виталик быстро накрыл рукой новый телефон, но тут же убрал руку, сообразив, что жест слишком палевный. — А ты… чего без звонка? Мы не ждали.
— А я, сынок, как совесть, — улыбнулась Нина Сергеевна, проходя к плите и заглядывая в кастрюлю. — Прихожу незваная, когда меньше всего ждешь. Леночка, здравствуй, деточка. Павлуша, иди к бабушке, дай маме выдохнуть.
Она ловко перехватила внука, чмокнула его в теплую макушку. Малыш, узнав бабушку, радостно загулил.
— Здравствуйте, Нина Сергеевна, — Лена поспешно вытерла глаза краем рукава. — Чай будете? У нас… у нас печенье есть. «Юбилейное».
— Буду, Леночка, буду. И не только чай. Я тут вам солений принесла, и котлет домашних нажарила. Настоящих, мясных, — она сделала ударение на слове «мясных», глядя прямо в глаза сыну. — А то смотрю, у вас тут диета строгая. Пост, что ли, приняли? Или финансовая голодовка?
Виталик, уже оправившийся от первого испуга, решил пойти в атаку. Лучшая защита, как известно, нападение, особенно когда ты чувствуешь, что под ногами горит земля.
— Мам, ну чего ты начинаешь? — он скривился. — Нормально мы живем. Просто Лена транжирит много. Я пытаюсь бюджет оптимизировать, учу ее финансовой грамотности. А она сразу в слезы.
— Финансовой грамотности? — Нина Сергеевна села на табурет, усадив внука на колени. — Это интересно. Расскажи-ка мне, сынок, про эту самую грамотность. Это когда новый гаджет важнее зимней обуви для жены? Или когда ребенок должен гипоаллергенную смесь силой мысли синтезировать?
— Мам, это инвестиция! — Виталик постучал пальцем по телефону. — Техника! Ты старой закалки, не понимаешь. Сейчас без этого никуда.
— Куда уж нам, — кивнула Нина Сергеевна. — Мы, люди старой закалки, привыкли: сначала детей накорми, жену одень, за коммуналку заплати, а потом уже игрушки покупай. Но я не об этом хотела поговорить. Я тут, пока в коридоре стояла, услышала интересную фразу. Что-то про «приживалку» и «мою квартиру». Не повторишь?
В кухне повисла тишина. Слышно было только, как гудит старый холодильник «Саратов», который Виталик давно обещал заменить, да все «инвестировал» в другие места.
Виталик покраснел. Пятна пошли по шее, как у подростка.
— Ну… я погорячился. Ссора бытовая. Мам, не лезь. Сами разберемся.
— Нет уж, дорогой, — голос Нины Сергеевны стал твердым, как гранитная набережная. — Разберемся мы сейчас вместе. Лена, сядь.
Невестка послушно опустилась на стул.
— Виталий, скажи мне, пожалуйста, — Нина Сергеевна начала издалека, поправляя кофточку на внуке. — А чья это квартира?
— В смысле? — Виталик нахмурился. — Ну… наша. Твоя. Моя. Семейная. Я здесь прописан, я здесь вырос. Значит, моя. Я тут ремонт делал! Обои клеил!
— Обои клеил, — эхом повторила мать. — Героический поступок. Медаль надо дать. «За поклейку обоев первой степени». Только вот какое дело, сынок. Ремонт ты делал три года назад, на мои, кстати, деньги, которые я дала «молодым на старт». А квартира эта, если память мне не изменяет — а она мне не изменяет, я кроссворды каждый день гадаю, — досталась мне от моей мамы, твоей бабушки Зинаиды. И приватизирована она исключительно на меня.
Лена подняла глаза. Кажется, она знала это, но в пылу ежедневного выживания забыла, кто тут настоящий феодал.
— Ну и что? — буркнул Виталик. — Ты же мать. Все равно все мне останется. Я единственный наследник.
— Наследник — это, Виталик, статус посмертный, — спокойно заметила Нина Сергеевна. — Я пока, слава богу, на тот свет не собираюсь. Давление в норме, кардиограмма — хоть в космос. Так что до наследства тебе как до Китая пешком. А вот насчет «хозяйствования»…
Она встала, передала ребенка матери и прошлась по кухне. Провела пальцем по подоконнику.
— Ты сказал жене: «Ты здесь никто». А кто здесь ты, Виталий?
— Я? Я муж! Отец!
— Муж — это тот, кто жену бережет. Отец — это тот, кто ребенку не дает в диатезе чесаться. А ты, сынок, пока что ведешь себя как квартирант с завышенным чувством собственной важности. Ты платишь за квартиру?
— Ну… ты же сама сказала, что коммуналку с пенсии перекрываешь, типа помощь… — пробормотал он.
— Именно. Я плачу. Продукты кто покупает? Судя по этому супу — Лена на свое пособие, которое кот наплакал. А ты свою зарплату «инвестируешь» в имидж. И при этом смеешь гнать мать своего ребенка из дома, к которому ты имеешь отношение только потому, что я тебя, дурака, сюда из роддома принесла?
Виталик вскочил. Его уязвленное самолюбие требовало выхода.
— Да что вы сговорились?! Я работаю! Я устаю! Я имею право на отдых и уважение! А она сидит дома, ничего не делает!
— Ничего не делает? — Нина Сергеевна прищурилась. — Лена, сколько раз за ночь Павлик просыпается?
— Раз пять-шесть, зубы лезут, — тихо ответила Лена.
— Вот. А ты, Виталик, спишь в берушах, я видела их в ванной. «Ничего не делает» — это стирка, уборка, готовка, прогулки с коляской, поликлиники, и все это под аккомпанемент твоего нытья. Знаешь, сынок, я, наверное, плохая мать.
— При чем тут это? — опешил Виталик.
— При том, что вырастила эгоиста. Я тебя жалела. «Виталику нужны витаминчики», «Виталику нужны новые кроссовки», «Ой, не трогайте Виталика, он к экзаменам готовится». Вот и вырос — потребитель. Ты же, когда женился, я думала — повзрослеешь. А ты просто нашел себе вторую мамку, только помоложе и бесправную, на которой можно срываться.
Нина Сергеевна подошла к окну. За стеклом серый ноябрьский вечер заметал улицу мокрым снегом.
— Значит так. Я принимаю управленческое решение.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают часы в коридоре.
— Ты, Виталик, говорил: «Не нравится — уходи». Золотые слова. Мне вот очень не нравится, что в квартире моей матери, заслуженного врача, происходит домострой и унижение человеческого достоинства. Мне не нравится, что мой внук ходит в дешевых памперсах, пока его папаша играет в бизнесмена.
Она повернулась к сыну. Лицо ее было спокойным, но в глазах светилась та самая сталь, которой боялись бракоделы на заводе.
— Собирай вещи, Виталий.
— Что? — он не поверил своим ушам. — Мам, ты шутишь? Куда я пойду?
— Туда, где ты «кто». В большую взрослую жизнь. Сними квартиру. Узнай, почем нынче аренда однушки в Москве. Узнай, сколько стоит килограмм гречки, если его покупать самому, а не брать из тумбочки. Поживи один. Стань тем самым «мужиком», о котором ты так громко кричал пять минут назад.
— Ты выгоняешь сына ради… ради нее? — он ткнул пальцем в Лену.
— Я выгоняю наглого жильца ради спокойствия моего внука и его матери. Лена останется здесь. У нее на руках ребенок. И ей идти некуда. А ты — орел, добытчик, инвестор. Не пропадешь. У тебя же телефон за восемьдесят тысяч. Продашь — месяц проживешь.
— Мама, это предательство! — Виталик покраснел до корней волос. — Я тебе этого не прощу!
— А я и не прошу прощения. Я прошу освободить жилплощадь. Даю тебе срок до завтрашнего вечера. И ключи на стол. А сейчас — марш в комнату, не порти аппетит. Мы с Леной чай пить будем.
Виталик выскочил из кухни, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Через минуту из комнаты донеслось яростное шуршание сумок и бормотание.
Лена смотрела на свекровь широко открытыми глазами. По щекам ее текли слезы, но она даже не пыталась их вытирать.
— Нина Сергеевна… Вы серьезно? Он же ваш сын…
Нина Сергеевна тяжело вздохнула и опустилась на стул. Вся ее боевая стать вдруг исчезла, плечи опустились. Она потерла виски.
— Именно потому, что он мой сын, Леночка. Если я сейчас это не сделаю, он окончательно превратится в чудовище. Пусть похлебает жизнь большой ложкой. Может, через годик человеком станет. А если нет… — она махнула рукой. — Значит, гнилой материал, брак производства.
Она подвинула к себе чашку.
— Ну, чего сидим? Наливай чай. И доставай это твое «Юбилейное». А завтра с утра пойдем тебе сапоги покупать. У меня «заначка» есть, на похороны откладывала, но я передумала. Жить будем.
— Нина Сергеевна, — Лена вдруг порывисто обняла ее, уткнувшись носом в плечо, пахнущее дождем и духами «Клима». — Спасибо вам. Я думала, я с ума сойду.
— Не сойдешь. У нас, женщин, психика гибкая, как ива. Гнется, но не ломается. А вот мужики — они как дубы: стоят, стоят, а потом — хрясь! — и пополам от ветра. Или сгнивают изнутри.
Из комнаты вышел Виталик. Спортивная сумка через плечо, в руках — тот самый злосчастный телефон и ноутбук. Вид у него был трагический, как у изгнанного короля Лира.
— Я ухожу! — объявил он. — К Сереге поеду. Но ты, мама, пожалеешь. Ты разрушила семью!
— Семью разрушил ты, когда жену куском хлеба попрекнул, — спокойно ответила Нина Сергеевна, намазывая масло на печенье. — Иди, Виталик. Иди с богом. И алименты платить не забывай, а то я напомню. Я номера телефонов твоего начальства знаю.
Дверь хлопнула. На этот раз окончательно.
В квартире стало тихо. Павлик, догрызший жирафа, сладко зевнул и потянулся к бабушке.
— Ну вот, — сказала Нина Сергеевна, беря внука на руки. — Воздух сразу чище стал. Лена, открывай мои закатки. Будем ужинать. Картошку сваришь?
— Сварю, — улыбнулась Лена, впервые за месяц улыбнулась по-настоящему, без страха. — И с укропом.
— Вот и славно. А с Виталиком… — Нина Сергеевна посмотрела на закрытую дверь. — Посмотрим. Пусть помучается, повзрослеет. Ключи-то он свои на тумбочке оставил, я видела. Значит, вернется. Но уже на других условиях. На наших условиях.
Она подмигнула невестке:
— Как говорила героиня одного хорошего фильма: «В сорок лет жизнь только начинается». А в пятьдесят восемь, Леночка, она становится еще интереснее, потому что уже точно знаешь, чего ты не потерпишь.
За окном кружил снег, укрывая старый московский двор белым одеялом, скрывая грязь и слякоть, обещая, что завтра будет новый, чистый день. И на кухне, под желтым абажуром, две женщины и маленький мальчик пили чай, строили планы и просто жили. Жили без страха быть «никем» в собственном доме.
