Маргарита Ивановна смотрела на телефон так, словно тот был не гаджетом последней модели, купленным в кредит на полгода, а тикающей бомбой. На экране светилась надпись: «Мама Зина». Это означало одно: пятничный вечер переставал быть томным.
— Ритуля! — голос свекрови, Зинаиды Захаровны, пробивался сквозь динамик с такой силой, что мог бы колоть орехи. — Вы выехали? Я тут уже ведра приготовила, соседка сказала, жук пошел! Колорадский, чтоб его! Если завтра с утра не опрыскаем, останемся без картошки!
Маргарита перевела взгляд на мужа. Анатолий, уютно устроившийся на диване перед телевизором, при слове «картошка» инстинктивно втянул голову в плечи, пытаясь слиться с обивкой. Ему было пятьдесят четыре года, он был старшим менеджером по продажам металлопроката, но перед маминым напором превращался в нашкодившего пионера.
— Зинаида Захаровна, — устало произнесла Рита, помешивая половником густой, наваристый борщ. — Толик только пришел. У него спина. И мы планировали…
— Планировали они! — перебила свекровь. — А зимой вы что кушать планируете? Магазинную «пластмассу»? Я для кого стараюсь? Для Пашеньки вашего, для внука единственного! Он же бледный, как моль в обмороке! Ему витамины нужны! В общем, жду. Ключи от сарая под половиком, если я усну.
Гудки.
Рита положила телефон на столешницу. В кухне пахло укропом, чесноком и тем особым пятничным уютом, который бывает только у людей, честно отработавших пятидневку. Маргарита работала начальником смены на логистическом складе. За неделю она наматывала по бетонным полам столько километров, что любой марафонец позавидовал бы её икроножным мышцам. И всё, чего она хотела сейчас — это сесть, вытянуть гудящие ноги и смотреть какой-нибудь глупый сериал, где все проблемы решаются поцелуем, а не тяпкой.
— Ну что, мать? — Толик осторожно заглянул в кухню, почуяв запах еды. — Надо ехать?
— Тебе надо — ты и езжай, — буркнула Рита, доставая сметану.
— Ну Ри-и-ит, — протянул муж, садясь за стол и хватаясь за ложку. — Ну как я один? Мама же меня запилит. Она ж как бензопила «Дружба», только ресурс у неё бесконечный. Да и кормить там кто будет? Мама опять свою кашу на воде сварит, скажет — для сосудов полезно. Я там с голоду помру.
Рита посмотрела на мужа. В его глазах читалась вселенская скорбь. Он любил дачу теоретически. Как концепцию. Шашлычок, банька, свежий воздух. Но вот практическая часть — прополка, окучивание и борьба с урожаем — вызывала у него приступы внезапного радикулита. А главное, он привык, что Рита — это такой универсальный солдат: и грядку вскопает, и обед из трех блюд на плитке с одной конфоркой соорудит, и мамины нотации выслушает с буддийским спокойствием.
— Ешь, — сказала она, ставя перед ним тарелку. — Завтра решим.
Утро субботы началось не с кофе. Оно началось с трели будильника, поставленного на шесть утра. Рита открыла один глаз. За окном серело хмурое петербургское небо, обещая дождь, ветер и прочие радости, идеально подходящие для сна под теплым одеялом, но никак не для битвы за урожай в ста двадцати километрах от города.
Она протянула руку и выключила будильник. Потом повернулась на другой бок, подтянула одеяло к подбородку и закрыла глаза.
Анатолий, который уже начал было кряхтеть и сползать с кровати, замер.
— Рит? — шепотом позвал он. — Встаем? Нам еще на заправку надо, там бензин на рубль дешевле.
— Я не поеду, — голос Риты звучал глухо из-под подушки.
— В смысле? — Толик даже проснулся окончательно. — Заболела?
Рита откинула одеяло и села. Посмотрела на мужа долгим, внимательным взглядом.
— Нет, Толя. Я не заболела. Я выздоровела. Я посчитала. Бензин туда-обратно — полторы тысячи. Еда, которую мы туда везем, потому что твоя мама экономит — еще три. Лекарства для моей спины после этих грядок — еще тысяча. Итого пять с половиной тысяч за выходные. За эти деньги я могу купить мешок отборной картошки, которую мне привезут прямо к двери, и мне не надо будет кланяться каждому кусту.
— Но это же ма-а-ама… — растерянно протянул Анатолий. Аргумент про деньги его не убедил, потому что мамина картошка — это не овощ, это сакральная жертва.
— Вот именно. Твоя мама. И дача — твоя. И наследство это — твоё. А у меня выходной. Законный. По Трудовому кодексу и по совести. Я буду спать. А потом встану, сварю себе кофе, надену халат и буду ходить по квартире красивая. А ты езжай.
Анатолий стоял посреди спальни в одних трусах и одном носке, напоминая цаплю в период линьки. Его мир рушился. Кто соберет сумку? Кто найдет его старые джинсы? Кто будет кивать, когда мама начнет рассказывать про козни председателя садоводства?
— Ну ты даешь, Марго… — обиженно пропыхтел он. — Предательница.
Он начал собираться. Громыхал шкафами, демонстративно вздыхал, ронял ключи. Рита не шелохнулась. Она лежала с закрытыми глазами и слушала, как муж, чертыхаясь, ищет второй носок.
— Я поехал! — крикнул он из прихожей трагическим голосом человека, уходящего на фронт. — Еду я не нашел, куплю чебурек на трассе! Пусть у меня будет изжога, пусть! На твоей совести будет!
Хлопнула дверь. Наступила тишина.
Божественная, звенящая тишина.
Рита проспала до одиннадцати. Впервые за последние десять лет. Обычно суббота была филиалом ада: ранний подъем, пробки на выезде из города, нервный Толик, душная электричка или машина, потом — «Рита, тут надо прополоть, Рита, тут надо полить», и вечером — без сил на скрипучую кровать.
Она встала, потянулась так, что хрустнули косточки. На кухне было светло. Она неспешно смолола зерна — не тот растворимый суррогат, который они пили на даче, а нормальный, дорогой кофе. Сварила в турке. Отрезала кусок сыра, намазала масло на хрустящий багет.
Села у окна. Во дворе орали дети, кто-то парковался на газоне, но для Риты это была музыка сфер. Ей не надо было надевать резиновые галоши. Не надо было слушать лекцию о том, как правильно разводить навоз.
Она включила телевизор, нашла какой-то старый советский фильм и просто сидела. Ощущение свободы пьянило покруче шампанского.
К обеду она решила устроить ревизию в шкафах. Это было то дело, до которого руки не доходили годами. Вытащила все вещи, перемерила платья, которые носила еще до свадьбы сына. Одно, синее, в горошек, даже сошлось. Рита покрутилась перед зеркалом. «А я еще ничего, — подумала она. — Если меня не гнуть буквой „зю“ над морковкой, я вообще королева».
В три часа дня позвонил Толик.
— Рит, — голос у него был загробный. — Ты где лецитин положила? Мама спрашивает.
— В аптечке, Толя. На верхней полке, в зеленой коробке.
На фоне слышался голос Зинаиды Захаровны: «Скажи ей, что укроп перерос! Весь в зонтики ушел! Это потому что в прошлый раз плохо проредила!».
— Слышала? — спросил Толик обреченно.
— Слышала. Передай маме, что зонтики — это прекрасно. Их можно в соления класть. Толя, ты поел?
— Какой там поел… — вздохнул муж. — Мама суп с крапивой сварила. Говорит, железо. А я мяса хочу, Рит! Тут сосед шашлыки жарит, запах на весь участок, у меня аж желудок к позвоночнику прилип. Я пытался мангал разжечь, а угля нет. Ты ж не купила.
— Так я и не поехала, — резонно заметила Рита. — В магазине местном купи.
— Там дорого! В три раза дороже! Мама увидела цену, чуть инфаркт не схватила, запретила брать. Говорит, дровами топи. А дрова сырые… Рит, может, ты приедешь? На электричке? Тут всего два часа…
— Нет, Толечка. Я как раз ванну набираю. С пеной.
В трубке повисло молчание. Толик переваривал информацию. Жена, ванна, пена. А у него — крапива, сырые дрова и Зинаида Захаровна с переросшим укропом.
— Ладно, — буркнул он. — Предательница.
Вечером Рита заказала суши. Сама себе. Огромный сет. И съела его под бокал белого сухого. Ей не было стыдно. Ей было вкусно. Она вспоминала, как в прошлом году они с Толиком меняли забор на даче. Точнее, менял наемный рабочий, а Толик руководил, а Рита готовила на троих мужиков, мыла посуду в ледяной воде и слушала, что «работник нынче пошел ленивый».
В воскресенье она пошла гулять в парк. Одна. Купила мороженое. Смотрела на уток. Думала о том, что жизнь, оказывается, проходит мимо, пока она борется с сорняками, которые всё равно вырастут.
Анатолий вернулся в воскресенье вечером. Он выглядел как человек, который пешком перешел пустыню Гоби. Грязный, пропахший дымом, с обгоревшим носом и траурной каймой под ногтями. В руках он держал пакет.
Он молча прошел в кухню, бросил пакет на пол. Пакет звякнул.
— Что это? — спросила Рита, не отрываясь от книги.
— Кабачки, — выдохнул Толик и рухнул на стул. — Пять штук. И пучок редиски.
— Чудесно, — кивнула Рита. — Пожарить?
— Нет! — взревел Анатолий. — Никаких кабачков! Я видеть их не могу! Мама их тушила, жарила, парила… Я хочу мяса! Нормального, человеческого мяса! Котлету!
Рита встала, подошла к холодильнику. Достала сковородку с домашними котлетами, которые нажарила днем. Разогрела. Поставила перед мужем.
Толик ел молча, быстро, почти не жуя. Когда тарелка опустела, он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.
— Рита… — тихо сказал он. — Это был ад.
— Да что ты? — с легкой иронией переспросила она.
— Она меня загоняла. «Толик, прибей», «Толик, вскопай», «Толик, сбегай». Я ей говорю: «Мама, у меня давление», а она: «Это от города, на воздухе всё пройдет». А еда… Рит, она пыталась накормить меня оладьями из лебеды. Из лебеды, Карл! Говорит, кризис, надо подножный корм осваивать.
Рита хмыкнула.
— А я тебе говорила.
— Ты знаешь… — Толик посмотрел на неё серьезно. — Я там, пока крышу в сарае латал, чуть не навернулся. Вишу на лестнице, думаю: вот упаду сейчас, сломаю шею, и кто будет эти кабачки есть? И понял я одну вещь.
— Какую же?
— Ну её в баню, эту картошку.
Рита удивленно подняла брови.
— Серьезно? А как же «наследство», «своё, родное», «земля кормит»?
— Земля кормит, когда ты на тракторе, а не когда ты раком стоишь, — философски заметил Анатолий, потирая поясницу. — Я посчитал. Ты была права. Бензин, нервы, аптека… Мы эти овощи золотыми делаем.
Он помолчал, разглядывая чистую, умиротворенную жену.
— Ты хорошо выглядишь. Отдохнула?
— Великолепно, Толя. Просто великолепно.
— Слушай… — он замялся. — В следующие выходные мама опять зовет. Там крыжовник надо собирать. Колючий, зараза.
— И?
— Я сказал, что у меня командировка. И у тебя тоже.
Рита улыбнулась. Это была маленькая победа. Не полная капитуляция врага, конечно — Зинаида Захаровна так просто не сдается, она еще выпьет немало крови через WhatsApp, — но это был прорыв.
— А что мы будем делать в выходные? — спросила она.
— Спать, — твердо сказал Толик. — Будем спать до обеда. А потом поедем в строительный. Я хочу новый кран в ванную. И, может быть, сходим в кино?
— В кино? — Рита не была в кино лет пять. — На что?
— Да хоть на «Чебурашку», мне всё равно. Главное — там есть мягкие кресла и попкорн. И никакой лебеды.
Рита подошла к мужу и обняла его за плечи. От него пахло костром и дешевым мужским дезодорантом, но сейчас этот запах казался ей даже родным.
— Договорились, — сказала она. — Но кабачки ты всё-таки почистишь сам.
Анатолий тяжело вздохнул, посмотрел на пакет с ненавистными овощами, но спорить не стал. В конце концов, это была невысокая плата за возвращение в цивилизацию, где жены улыбаются, котлеты сделаны из мяса, а будильник можно просто выключить.
Будущий уикенд обещал быть интересным. Зинаида Захаровна уже строчила в семейный чат сообщения о том, что молодежь нынче пошла бессовестная и что крыжовник осыплется в знак протеста. Но Рита знала: кнопка «Без звука» на телефоне — величайшее изобретение человечества, сразу после стиральной машины-автомат.
Она выключила свет на кухне. Завтра понедельник, снова работа, склад, накладные, водители. Но у неё был этот день. День, когда она выбрала себя. И, кажется, этот выбор пришелся по вкусу даже её мужу. Особенно под котлетки.
