Аля стояла у окна и смотрела, как свекровь Елена Васильевна выгружает из такси три огромных сумки и чемодан на колесиках. Еще вчера женщина говорила, что приедет «на денек, помочь с малышом». Сумки намекали на другие планы.
— Миш, твоя мама с чемоданом, — Аля обернулась к мужу, который лежал на диване с телефоном.
— Ну и что? — Миша даже не поднял глаза. — Поживет немного. У нее же ремонт.
— Ремонт? Какой ремонт?
— Ну, она хотела обои переклеить. Или плитку. Не помню.
Аля почувствовала, как внутри все сжимается. Обои. Плитка. «Немного пожить» в ее однушке, за которую она расплачивалась семь лет, пока училась и работала на двух работах. Квартира была куплена еще до свадьбы, на деньги ее покойного отца и собственные накопления. Тридцать восемь квадратных метров свободы, которые теперь вот-вот перестанут быть свободными.
Звонок в дверь прозвучал как приговор.
— Миша, сынок! — Елена Васильевна влетела в прихожую с таким видом, будто не виделась с сыном год, хотя была здесь позавчера. — Аленька, помоги-ка мне с сумками.
Аля молча взяла одну сумку. Тяжелая. Явно не на один день.
— Я вам чай сделаю, — сказала она как можно нейтральнее.
— Давай лучше кофе. У тебя же есть кофе? — Елена Васильевна уже разматывала шарф и вешала пуховик на крючок, который Аля всегда оставляла для гостей.
Кофе был. И молоко. И печенье. Только вот Аля не понимала, почему должна радостно суетиться, когда в ее дом въезжает свекровь с багажом, достойным переезда.
Пока вода закипала, Елена Васильевна устроилась на кухне и начала рассказывать про ремонт. Оказалось, что ей захотелось «освежить» квартиру — ту самую трешку на Васильевском, которую она недавно подарила Мишиной сестре Оксане.
— Подождите, — Аля прервала поток слов. — Вы же отдали квартиру Оксане. Совсем. По дарственной.
— Ну да. И что?
— И вы там делаете ремонт?
— А кто же, если не я? Оксанка с Димой на съемной живут, денег у них нет. Вот я и решила им помочь. Сама наймy рабочих, сама все оплачу.
Аля поставила чашку на стол чуть резче, чем планировала. Кофе расплескался на блюдце.
— То есть вы отдали квартиру дочери, теперь делаете там ремонт за свой счет, а жить приехали к нам?
Елена Васильевна посмотрела на нее с искренним недоумением:
— А что такого? Мишенька же не против. Правда, сынок?
Миша кивнул, не отрываясь от телефона. Аля почувствовала, как внутри закипает что-то горячее и злое.
— Елена Васильевна, но это моя квартира. Добрачная.
— Ну и что? Вы же семья теперь.
Семья. Это слово Елена Васильевна использовала только тогда, когда ей что-то было нужно. Когда Аля просила не приходить без звонка — тогда «семья должна быть открытой». Когда отказывалась давать деньги взаймы — «родственники помогают друг другу». А когда Аля намекнула, что неплохо бы свекровь помогла с внуком хотя бы раз в неделю, услышала: «У меня своя жизнь, я уже детей вырастила».
Елена Васильевна обустраивалась основательно. Первым делом переставила в прихожей обувь — «чтобы было удобнее». Потом заняла половину шкафа в спальне — «вещи же надо куда-то вешать». На третий день принесла из дома три коробки с «необходимыми мелочами»: статуэтки, салфетки с вышивкой, фотографии в рамках.
— Это же временно, зачем столько вещей? — не выдержала Аля.
— А чтобы чувствовать себя как дома, — ответила свекровь таким тоном, будто объясняла очевидное.
Хуже всего было по утрам. Аля привыкла завтракать в тишине, читая новости и допивая кофе. Теперь Елена Васильевна вставала в шесть, включала радио на кухне и начинала готовить. Гремела кастрюлями, открывала-закрывала холодильник, что-то напевала.
— Аленька, ты разве в восемь на работу? Вставай, я тебе кашу сварила.
Аля не ела кашу. Никогда. Но объяснять это свекрови было бесполезно — вчера она уже говорила, а сегодня на столе снова стояла тарелка с овсянкой.
— Спасибо, я кофе попью.
— Кофе не еда. Надо нормально питаться.
Миша ел кашу. Хвалил маму. Говорил, что «как в детстве». Аля молча пила кофе и думала о том, что ее детство прошло совсем по-другому, и она не собирается его повторять в тридцать лет.
Вечером Елена Васильевна готовила ужин. Огромный, на всю семью, хотя Аля десять раз говорила, что после шести не ест. На кухне пахло жареным и тушеным, стол ломился от мисок и салатников.
— Ты совсем не ешь, Аленька. Как ты вообще живешь?
— Нормально живу, — отвечала Аля, глядя на гору еды, половина которой завтра отправится в мусорку.
— Мужа кормить надо. А то Мишенька у тебя похудел.
Миша не похудел. Он как весил восемьдесят килограммов, так и весит. Но Елена Васильевна видела то, что хотела видеть.
Самым невыносимым было то, как свекровь лезла в их с Мишей отношения. Она могла запросто войти в комнату без стука, садилась рядом, когда они смотрели кино, комментировала каждую фразу. Если Аля пыталась уединиться в спальне, через десять минут появлялась Елена Васильевна:
— Вы что, поссорились?
— Нет, я просто книгу читаю.
— А что за книгу? Покажи.
Личных границ не существовало. Как не существовало понятия «чужое пространство». Елена Васильевна считала, что раз она здесь живет, значит, имеет право на все: открывать шкафы, смотреть документы на столе, трогать косметику в ванной.
Однажды Аля застала ее в спальне — свекровь перебирала вещи в комоде.
— Что вы делаете?
— Да вот думала, может, тебе эту кофточку отдать. Я в ней уже не хожу.
— Елена Васильевна, это мой комод!
— Ну и что? Я же не чужая.
Вот именно это «я же не чужая» взрывало Алю сильнее всего. Потому что одновременно с этим Елена Васильевна четко проводила границу, когда дело касалось ее интересов. Попроси ее посидеть с малышом — «у меня свои дела». Попроси помочь с уборкой — «я уже не молодая». Но влезть в чужую жизнь, раздавать советы и перекраивать быт — пожалуйста, всегда готова.
Через неделю выяснилось, что ремонт у Оксаны затянется. Рабочие нашлись недобросовестные, материалы подорожали, смету пришлось пересматривать.
— Мишенька, ты не мог бы мне помочь? Тысяч пятьдесят. Я потом верну.
Миша посмотрел на Алю. У них была общая карта, с которой оплачивались все крупные расходы. Пятьдесят тысяч — это половина зарплаты Миши.
— Мам, у нас кредит за машину. И за сад малому платить надо.
— Я же верну! Ну что ты, я же не нищая.
Аля промолчала. Она помнила, как полгода назад Елена Васильевна брала «до зарплаты» двадцать тысяч. Вернула через четыре месяца, и то после того, как Миша три раза напомнил.
— Мам, мы не можем сейчас, — твердо сказал Миша.
Елена Васильевна надулась. Весь вечер ходила с обиженным лицом, демонстративно молчала. На следующий день позвонила Оксане, и та начала звонить Мише со слезами:
— Миш, ну помоги маме! У меня денег нет, я же на съемной квартире, Дима вообще без работы сидит!
— А почему я должен оплачивать ремонт в квартире, которую мне не отдали? — не выдержал Миша.
Повисла пауза.
— Ты что, серьезно? — Оксана говорила таким тоном, будто Миша предложил что-то неприличное. — Мама всю жизнь на нас пахала, а ты из-за каких-то денег…
— Из-за каких-то пятидесяти тысяч, — уточнила Аля, которая слушала разговор.
— А ты вообще молчи! — взвилась Оксана. — Тебя не спрашивают!
Аля взяла у Миши телефон:
— Оксана, это моя квартира. Мои деньги тоже здесь замешаны. И я имею право голоса. Ваша мама получила трешку в центре, сделала дарственную на тебя. Хорошо. Но почему теперь мы должны оплачивать ремонт?
— Да потому что мы семья!
— Семья — это когда всем одинаково. А не когда одним квартиры дарят, а другим говорят «потерпи, мама у вас поживет».
Оксана бросила трубку. Через час позвонила Елена Васильевна, голос дрожал от возмущения:
— Миша, ты на кого женился? Она мне хамит, Оксану оскорбляет!
— Мам, Аля ничего не оскорбляла.
— Она сказала, что я вас использую!
— Она сказала правду, — вдруг произнес Миша, и Аля почувствовала, как что-то внутри теплеет.
Елена Васильевна снова обиделась. Теперь уже всерьез. Не разговаривала, готовила только себе, демонстративно звонила подругам и жаловалась на «неблагодарных детей». Аля слушала эти разговоры через тонкую стену и думала о том, как же хочется тишины.
Перелом случился через три недели. Аля вернулась с работы усталая, с головной болью. Весь день разгребала завал по проекту, начальник орал, клиент требовал переделок. Хотелось одного — лечь в тишине и не думать ни о чем.
Но дома была Елена Васильевна. И у нее был план.
— Аленька, я тут подумала, — начала свекровь, как только Аля переступила порог. — Давай мы гостиную переделаем. Диван в другой угол, шкаф переставим. А то у вас как-то неуютно.
— Елена Васильевна, я сейчас не могу об этом говорить.
— Да что ты, это быстро! Вот Миша придет, мы вместе…
— Нет, — Аля сбросила туфли и прошла в комнату.
Через пять минут свекровь зашла следом:
— Ты на меня обиделась?
— Нет. Я просто устала.
— А я вот весь день дома сижу, мне скучно. Давай хоть чаем попьем, поговорим.
— Елена Васильевна, пожалуйста, дайте мне побыть одной.
— Что-то ты какая-то нервная стала. Тебе к врачу надо.
Аля закрыла глаза и досчитала до десяти. Потом до двадцати.
— Хорошо, — выдохнула она. — Давайте попьем чаю.
Они сидели на кухне. Елена Васильевна рассказывала про Оксану, про ремонт, про то, как дорого все стало. Аля кивала и думала о том, что вот так — по чуть-чуть — ее квартира перестает быть ее. Сначала вещи свекрови в шкафу, потом переставленная мебель, потом что?
— …а еще я подумала, что вы могли бы мне комнату выделить, — продолжала Елена Васильевна. — Ну, у вас же однушка, но если диван в гостиной поставить, я бы там спала. А то на раскладушке неудобно.
— Какую комнату? — переспросила Аля.
— Ну, гостиную. Можно же перегородку поставить или ширму. И у меня будет свой уголок.
— Елена Васильевна, вы же говорили, что это временно. Пока ремонт.
— Ну да. Но ремонт может затянуться. А я что, должна мучиться?
— А где будем мы с Мишей сидеть? У нас малыш, ему играть надо где-то.
— Ну так в спальне посидите. Что вам, трудно?
Аля поставила чашку. Руки дрожали.
— Вы отдали свою трешку дочери. Совсем. По документам. А теперь хотите отгородить себе комнату в моей однушке?
— Ну, я же не навсегда! И потом, разве плохо, что бабушка рядом с внуком?
— Вы с внуком и за три недели толком не посидели. Вы вообще о нем не заботитесь, только о себе!
Елена Васильевна вскинулась:
— Как ты смеешь?! Я всю жизнь детей растила!
— Своих детей! — Аля тоже повысила голос. — А мой ребенок вам неинтересен! Вы приходите, гладите его по голове и идете своими делами заниматься. А когда я прошу посидеть с ним пару часов — у вас дела, усталость, возраст!
— Да я уже не молодая! Мне шестьдесят!
— Оксане тоже не двадцать, но вы ради нее квартиру отдали и ремонт делаете!
— Потому что она дочь!
Вот оно. Главное слово. «Дочь». Миша — сын, но он мужчина, он справится. А дочь надо обихаживать, холить, одаривать. И плевать, что у сына тоже семья, ребенок, кредиты.
— Знаете что, Елена Васильевна, — Аля встала. — Я не против помочь вам. Но не так. Не когда вы считаете, что имеете право на все. Моя квартира — это мое пространство. И я не собираюсь делить его бессрочно.
— Ты что, меня выгоняешь?!
— Я прошу вас найти другое жилье. Снимите квартиру, поживите у Оксаны, в конце концов.
— У Оксаны ремонт!
— А у меня жизнь! — крикнула Аля. — Моя жизнь, которую вы превратили в филиал вашей! Я не могу спокойно позавтракать, не могу отдохнуть, не могу побыть с мужем наедине! Вы везде, вы во всем, вы всегда!
Миша пришел как раз в этот момент. Застыл в дверях, глядя на разъяренную мать и бледную жену.
— Что происходит?
— Твоя жена меня выгоняет! — Елена Васильевна всплеснула руками.
— Я не выгоняю, я прошу съехать.
— Это одно и то же!
Миша посмотрел на Алю. В его глазах была растерянность.
— Ал, ну она же мать.
— И что? Она может жить где угодно. Снять жилье, например.
— На какие деньги? У нее пенсия маленькая!
— Миш, — Аля подошла ближе, — у твоей мамы была трехкомнатная квартира в центре. Она подарила ее Оксане. Это ее выбор, и он достоин уважения. Но почему теперь я должна расплачиваться за этот выбор?
— Ты не расплачиваешься! Она просто поживет немного.
— Три недели — это немного? И потом еще три? И еще?
Елена Васильевна всхлипнула:
— Я думала, мы семья…
— Семья — это когда интересы всех учитываются, — жестко сказала Аля. — А не когда одни жертвуют ради других без остановки.
Она развернулась и ушла в спальню. Захлопнула дверь. Села на кровать и обхватила голову руками. Сердце стучало так, что, казалось, его слышно в соседней комнате.
Миша зашел через полчаса. Сел рядом, молча.
— Она плачет, — сказал он наконец.
— Знаю.
— Аль, ну что мне делать? Это моя мать.
— А я кто?
— Ты жена. Ты же понимаешь…
— Понимаю, — Аля посмотрела на него. — Понимаю, что ты не видишь проблемы. Для тебя это норма — когда мама приходит и живет, сколько хочет. Распоряжается, меняет порядки, лезет в нашу жизнь.
— Она просто хочет помочь.
— Миш, она хочет жить так, как привыкла. И ей плевать, удобно это нам или нет.
Миша потер лицо руками.
— Что ты предлагаешь?
— Поставить границы. Сказать, что она может пожить максимум еще неделю. А потом — съем или к Оксане.
— К Оксане нельзя, там ремонт.
— Тогда снимать. И мы можем помочь деньгами, но не бесконечно.
— А если она обидится?
— Пусть обижается, — Аля устало вздохнула. — Миш, я больше не могу. Правда. Еще месяц так — и я сама съеду.
Он посмотрел на нее испуганно:
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
Они помолчали. Из гостиной доносилось всхлипывание и шарканье тапок.
— Хорошо, — Миша кивнул. — Я поговорю с ней.
Разговор случился на следующее утро. Аля специально ушла на работу пораньше, чтобы не мешать. Когда вернулась вечером, увидела другого Мишу — усталого, но твердого.
— Я сказал маме, что она может остаться до конца недели. А потом либо к Оксане, либо снимать жилье. Я помогу с деньгами на первый месяц, но дальше она сама.
— И как она?
— Плакала. Говорила, что я ее предал. Что жалеет, что вообще меня родила.
Аля обняла его.
— Ты молодец.
— Не чувствую себя молодцом. Чувствую себя мразью.
— Ты не мразь. Ты просто защищаешь свою семью.
Елена Васильевна последние дни провела в демонстративном молчании. Готовила только себе, отворачивалась, когда Аля заходила в комнату, на все вопросы отвечала односложно. Когда Миша пытался заговорить, она отмахивалась:
— Делай что хочешь. Ты уже сделал свой выбор.
В пятницу она собрала вещи. Миша вызвал такси. Аля стояла в стороне, не зная, что сказать. С одной стороны, хотелось облегченно выдохнуть. С другой — было неловко, почти стыдно.
— Елена Васильевна, — начала она.
— Не надо, — оборвала свекровь. — Я все поняла. Я вам мешаю.
— Дело не в этом…
— Дело именно в этом. Ты не хочешь, чтобы я была рядом. Ладно. Я ухожу.
Она вышла из квартиры, гордо подняв голову. Миша поехал с ней — помочь с вещами и проводить до съемной квартиры, которую они нашли неподалеку от Оксаны.
Аля осталась одна. Прошлась по комнатам. Тишина. Наконец-то тишина. Никаких посторонних вещей, никаких запахов чужой еды, никаких причитаний и советов.
Она легла на диван и закрыла глаза. Чувство было странным — смесь облегчения и вины. Но вины меньше. Гораздо меньше.
Эпилог
Прошло два месяца. Елена Васильевна жила на съемной однушке, иногда звонила Мише, но всегда холодно. С Алей не разговаривала вообще. Когда приезжала к внуку, здоровалась сквозь зубы и старалась не задерживаться.
Оксана тоже обиделась. Перестала звонить, на семейные праздники не приглашала. Зато активно просила у Миши денег — то на мебель, то на технику, то еще на что-нибудь. Миша отказывал. Твердо и спокойно.
— Я не бесконечный банкомат, — говорил он. — У меня своя семья.
Аля гордилась им. Он стал другим — увереннее, жестче, взрослее. Научился говорить «нет» и не чувствовать себя виноватым.
Однажды вечером, когда они сидели на кухне и пили чай, Миша сказал:
— Знаешь, мне мама всю жизнь твердила, что семья — это святое. Что родители важнее всего. А я теперь думаю… Семья — это же мы. Ты, я, наш сын. Вот это семья. А родители — это прошлое.
Аля взяла его за руку:
— Родители — это важно. Но они не должны управлять твоей жизнью.
— Точно.
Они помолчали. За окном шел снег. В квартире было тепло и тихо. Свое. Наконец-то свое.
Елена Васильевна так и не простила. Продолжала жить у Оксаны, изредка навещала внука, но всегда с обиженным видом. На Новый год пришла с подарками, но Але ничего не принесла — только Мише и ребенку.
Аля не обиделась. Ей было все равно. Главное, что дома снова был порядок. Ее порядок. И никто не мог его нарушить без спроса.
Иногда, когда она сидела утром с кофе в тишине, Аля думала о том, что правильно сделала. Да, кто-то назвал бы ее эгоисткой. Кто-то сказал бы, что надо было потерпеть. Но терпеть можно долго. До той точки, когда ты перестаешь быть собой.
И Аля не хотела терять себя. Даже ради семейного мира.
