Галина Петровна стояла посреди своего огорода и с ужасом наблюдала, как её невестка, тридцатилетняя Леночка, вбивает в грядку с клубникой колышек с табличкой «Зона дзен». В руках у Леночки был не привычный садовый инвентарь, а смартфон, на который она снимала этот акт вандализма для своего блога.
— Лена, — тихо, но с интонацией, от которой у кота Мурзика обычно поднималась шерсть дыбом, произнесла Галина Петровна. — А клубника тебе чем не угодила? Ей, между прочим, третий год, сорт «Королева Елизавета».
Леночка обернулась, поправляя широкополую шляпу, купленную явно не для борьбы с сорняками, а для фотосессий.
— Ой, Галина Петровна, ну какая клубника? Это прошлый век. Сейчас в тренде — пространство для медитации. Мы тут с Виталиком решили всё переделать. Газон рулонный постелим, гамак повесим. Клубника — это рабство. А мы хотим ресурсное состояние.
«Ресурсное состояние», — мысленно передразнила её Галина Петровна. — «У меня ресурсное состояние заканчивается ровно в тот момент, когда я вижу счета за электричество, которые ваш «ресурс» нажигает за выходные».
Вслух она, конечно, промолчала. Мудрость женщины за пятьдесят пять заключается в умении дозировать правду, выдавая её гомеопатическими дозами, чтобы не убить пациента сразу. В данном случае пациентом был её сын Виталик, который стоял поодаль и с виноватым видом ковырял носком кроссовка рыхлую землю, ту самую, в которую Галина Петровна весной вложила душу и два мешка навоза.
— Мам, ну правда, — подал голос Виталик. — Ленка говорит, что огород — это тяжело. Зачем тебе горбатиться? Мы всё купим. В «Азбуке вкуса» такая руккола продается — закачаешься.
Галина Петровна посмотрела на сына с жалостью. Виталик был хорошим мальчиком, но с характером пластилиновой вороны. Куда жена подует, туда он и лепится. Руккола из «Азбуки вкуса» по цене крыла от «Боинга» — это, конечно, аргумент. Особенно учитывая, что ипотеку за их двушку в спальном районе они платят с трудом, занимая у матери «до получки» каждый второй месяц.
— Виталик, — вздохнула Галина Петровна. — Руккола — это трава. А картошка — это стратегический запас. И вообще, это моя дача. Строил её твой отец, царствие ему небесное, не для того, чтобы тут газон лежал, как на футбольном поле.
— Мама, ну это же наследство! — встряла Леночка, отрываясь от экрана. — Мы же тоже имеем право голоса. Мы хотим сюда друзей звать, барбекю делать, а у вас тут… парники. Неэстетично.
Слово «наследство» резануло слух. Галина Петровна почувствовала, как внутри закипает тот самый чайник, который она забыла выключить утром. Дача, шесть соток под Чеховом, была её крепостью. Здесь она пережила дефолт девяносто восьмого, высаживая картошку, чтобы прокормить семью. Здесь она пряталась от новостей и городского шума. А теперь пришла Леночка с маникюром цвета «пыльная роза» и решила, что её эстетические чувства важнее трех ведер помидоров «Бычье сердце».
Конфликт назревал давно. Сначала они привезли на дачу старый диван, который «жалко выкинуть, а в квартире не смотрится». Галина Петровна стерпела, хотя диван занял половину веранды и пах пылью веков. Потом они привезли друзей. Друзья пили крафтовое пиво, слушали что-то бумкающее и оставили после себя гору мусора, которую Галина Петровна вывозила на своей старенькой «Ладе» два рейса. Но покушение на клубнику стало последней каплей.
Вечером на кухне, пока Леночка в «зоне дзен» (бывшей грядке с укропом) ловила вай-фай, Галина Петровна жарила котлеты. Запах жареного лука и мяса был успокаивающим, земным. Виталик сидел за столом, гипнотизируя банку с огурцами.
— Виталь, — начала она, переворачивая шкворчащие котлеты. — Ты мне скажи честно. Вы зачем сюда ездите? Помощи от вас — ноль. Воды натаскать — спина болит, грядку прополоть — аллергия на пыльцу. Зато шашлык жрать — здоровья хватает.
— Мам, ну мы же отдыхать приезжаем. Мы работаем всю неделю. Лене вообще тяжело, у неё стресс на работе, начальник — зверь. Ей нужно заземлиться.
— Заземлиться — это лопату в руки взять, — отрезала Галина Петровна. — А то, что она делает, это не заземление, это паразитирование. И кстати, о финансах. Свет в прошлом месяце нагорел на три тысячи. Обогреватели ваши? Ваши. А платила кто? Пушкин?
Виталик покраснел. Денег у них вечно не было. Лена работала администратором в салоне красоты, Виталик — менеджером среднего звена в логистике. Зарплаты вроде московские, а уходили они сквозь пальцы: на кредитный «паркетник», на доставку еды, на какие-то курсы личностного роста, после которых Лена становилась еще более уверенной в том, что ей все должны.
— Мы отдадим, мам. С премии.
— С той премии, с которой вы обещали крышу перекрыть? — уточнила Галина Петровна. — Или с той, с которой хотели забор поправить? Забор, кстати, скоро упадет. И упадет он аккурат на соседский «Лексус». Вот тогда у нас будет такое «ресурсное состояние», что мало не покажется.
В дверях появилась Леночка. Она морщила нос.
— Ой, опять котлеты. Галина Петровна, это же холестерин в чистом виде. Мы такое не едим. Виталик, доставай киноа, я салат сделаю.
Галина Петровна молча положила перед сыном тарелку с тремя румяными котлетами и горой пюре. Виталик сглотнул слюну, посмотрел на жену, потом на котлеты. Генетическая память победила.
— Лен, я потом салат… Я пока котлетку.
Леночка закатила глаза так, что они почти скрылись под челкой.
— Ну и ешьте свое…. А я пойду медитировать. Тут аура тяжелая.
Ночь прошла беспокойно. Галина Петровна слышала, как за тонкой стенкой ссорились молодые.
— Ты тряпка! — шипела Леночка. — Мама то, мама сё. Скажи ей, что мы хотим построить беседку на месте парника! Это наша дача тоже!
— Лен, ну это её парник, она там огурцы растит…
— Да сдались тебе эти огурцы! В магазине купим! Ты мужик или кто?
Утром Галина Петровна вышла на крыльцо и увидела картину, достойную кисти Верещагина. На месте её любимого куста жасмина лежала куча досок. Леночка, уже в боевой раскраске, командовала парадом, а сонный Виталик с молотком в руках пытался изображать энтузиазм.
— Это что? — спросил Галина Петровна ледяным тоном.
— Это подиум для йоги, — радостно сообщила Леночка. — Жасмин всё равно старый был, затенял всё. Мы его выкорчевали.
Галина Петровна подошла к месту казни. Жасмин, который сажал её покойный муж двадцать лет назад, лежал у забора, жалко раскинув ветки с еще не распустившимися бутонами. Внутри у Галины Петровны что-то оборвалось. Громко, со звоном.
Она молча развернулась, зашла в дом, взяла сумку, ключи от машины и документы на дачу. Вышла обратно.
— Значит так, дорогие мои, — сказала она спокойно. Голос не дрожал, но в нем звенела сталь. — Подиум для йоги, говорите? Прекрасно.
Она достала из сумки толстую папку с файлами.
— Вот это — свидетельство о собственности. Собственник здесь один. Я. Никакого «нашего» тут нет. Есть моё, которое я позволяла вам считать общим из любви к сыну. Но любовь, знаете ли, штука нерезиновая.
Виталик побледнел. Леночка перестала улыбаться.
— Галина Петровна, вы что, нас выгоняете? Из-за куста?
— Не из-за куста, Лена. Из-за неуважения. Из-за того, что вы путаете доброту со слабостью. Жасмин — это память. А вы эту память выкорчевали ради красивой фоточки в Инстаграм.
Она подошла к машине, открыла багажник и демонстративно вытащила оттуда пакет с углями и решетку для барбекю, которые Виталик привез вчера.
— Собирайтесь. У вас час.
— Мам, ну ты чего? Ну погорячились… — заныл Виталик.
— Час, Виталий. И доски свои заберите. Можете из них дома, на балконе, подиум построить. И медитировать там на тему «Как не быть идиотом».
— Да нужна нам ваша дача! — взвизгнула Леночка. — Грязь, комары и туалет на улице! Поехали, Виталик! Ноги моей здесь больше не будет! Мы себе лучше снимем коттедж с бассейном!
— Снимете, — кивнула Галина Петровна. — На те деньги, что мне должны? Пятьдесят тысяч за ремонт машины, тридцать за страховку… Список продолжать?
Молодые собирались в гробовом молчании. Леночка швыряла вещи в сумки, Виталик пытался что-то промямлить, но натыкался на взгляд матери и замолкал. Через сорок минут их «паркетник» взревел и, обдав ворота пылью, скрылся за поворотом.
Галина Петровна осталась одна. Тишина на даче была звенящей. Она подошла к выкорчеванному жасмину. Взяла лопату. Корни были повреждены, но не смертельно. Если сейчас прикопать, отлить, пошептать — может, и выживет. Она всегда знала: выживает то, о чем заботятся.
Она провозилась до вечера. Жасмин вернулся на место, пусть и немного скособоченный. Клубника была спасена от «зоны дзен». Вечером Галина Петровна заварила чай со смородиновым листом, села на старую веранду и включила телефон.
Пришло сообщение от сына: «Мам, мы доехали. Ленка плачет. Ты прости нас. Мы доски забыли. Можно я в следующие выходные один приеду? Заберу. И крышу посмотрю…»
Галина Петровна усмехнулась и отхлебнула чай.
«Приезжай», — набрала она. — «Один. Крышу посмотришь. А доски оставь. Мне как раз нужно новую грядку под кабачки огородить. Уж больно они в этом году дорогие будут, судя по всему».
Она отложила телефон и посмотрела на закат. Жизнь налаживалась. Жасмин приживется. А сын… Сын, глядишь, тоже ума наберется. В конце концов, «бытовой реализм» — лучший учитель, а дача — самый строгий экзаменатор.
