Оля проснулась от грохота на кухне. Часы показывали половину седьмого утра — в субботу, когда можно было бы поспать хотя бы до девяти. Она закрыла глаза, попыталась зарыться обратно в подушку, но звуки продолжались: лязг сковородок, шипение масла, звук открывающегося холодильника.
«Ну конечно, — подумала Оля, глядя в потолок. — Свекровь решила приготовить завтрак. Опять».
Валентина Ивановна поселилась у них месяц назад. «На недельку, деточка, пока в моей квартире батареи меняют», — сказала она тогда, появившись на пороге с двумя огромными сумками. Неделя превратилась в две, потом в три. Батареи давно поменяли, но свекровь и не думала уезжать.
Оля встала, накинула халат и поплелась на кухню. Валентина Ивановна стояла у плиты в своем выцветшем розовом халате, помешивая что-то в сковороде. На столе громоздились тарелки, чашки, масло, хлеб — утренний хаос, который потом придется убирать.
— Доброе утро, Оленька! — бодро поздоровалась свекровь. — Я приготовила драники. Свежие, с луком. Садись, будем завтракать.
— Доброе, — буркнула Оля, наливая себе кофе. — Валентина Ивановна, мы же договаривались, что вы не будете готовить так рано. Вы же знаете, суббота…
— Ой, да что ты! — отмахнулась свекровь. — Я тут тихонечко, никому не мешаю. А вы же любите драники, я помню.
Оля промолчала. Драники она действительно любила, но не в семь утра и не тогда, когда их готовят из ее продуктов, не спросив. Валентина Ивановна умудрилась за этот месяц съесть весь картофель, который Оля купила на неделю, полкило сыра и три пачки масла. При этом денег на продукты свекровь не давала ни копейки.
— Где Максим? — спросила Валентина Ивановна, раскладывая драники по тарелкам.
— Спит. Он вчера допоздна работал.
— Эх, бедный мальчик, — вздохнула свекровь. — Весь в работе. А ты, Оленька, могла бы и встать пораньше, приготовить мужу завтрак. Хорошая жена должна заботиться.
Оля сжала чашку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она работала на двух работах — днем в офисе, вечером подрабатывала репетитором по английскому онлайн. Максим действительно работал много, но его зарплата была чуть выше, а Оля вкалывала как проклятая, чтобы они могли позволить себе эту двушку в ипотеку.
— Я тоже работаю, — ровным голосом сказала Оля. — И очень устаю.
— Да что ты, деточка! — засмеялась Валентина Ивановна. — Это ж не тяжелая работа, сидишь себе за компьютером. Вот раньше мы вкалывали на заводе, по двенадцать часов смену стояли. Это была работа.
Оля встала и ушла в спальню, не притронувшись к драникам. За закрытой дверью она услышала, как свекровь бубнит что-то недовольное, но разбирать слова не стала. Села на кровать рядом со спящим Максимом и уткнулась лбом в его плечо.
— Макс, — тихо позвала она. — Макс, проснись.
Максим что-то промычал и повернулся на другой бок.
— Макс, нам надо поговорить. Серьезно.
Он открыл один глаз, посмотрел на нее сонно.
— Что случилось?
— Твоя мама. Она опять устроила концерт в семь утра. И сказала, что я плохая жена, потому что не готовлю тебе завтраки.
Максим зевнул, потянулся.
— Ол, ну не обращай внимания. Она же не со зла. Просто у нее такой характер.
— Макс, она живет у нас уже месяц! Месяц! Мы договаривались на неделю. Когда она уедет?
— Не знаю, — пробормотал он, закрывая глаза. — Дай мне еще поспать, ладно? Мы потом обсудим.
Оля вышла из спальни и закрыла дверь чуть сильнее, чем нужно. На кухне Валентина Ивановна уже накрывала на стол к обеду, доставая из холодильника курицу, которую Оля купила вчера на ужин.
— Валентина Ивановна, — осторожно начала Оля, — я эту курицу на сегодня планировала. У нас с Максимом…
— Ничего страшного, деточка, — перебила свекровь. — Я сделаю вкусный суп. Максим любит мои супы. А вы вечером что-нибудь другое придумаете.
— Но я уже ничего не куплю! Магазины закроются, а завтра воскресенье, у меня уроки с утра…
— Ой, да найдется что-нибудь! — отмахнулась Валентина Ивановна. — В холодильнике полно всего.
Оля посмотрела в холодильник. Там осталось полпачки сосисок, баночка йогурта и три яйца. «Полно всего» — это свекровь про свою деревню говорит, где в погребе банки с соленьями рядами стоят. А здесь Москва, где каждый продукт Оля покупает на свои деньги, которые считает до копейки.
— Валентина Ивановна, давайте так, — сказала Оля, стараясь говорить спокойно. — Если вы готовите, то давайте вместе составим список продуктов, и вы купите что нужно. Или давайте деньги, а я куплю.
Свекровь застыла с курицей в руках, посмотрела на Олю с обидой.
— Вот как ты со мной разговариваешь, — протянула она. — Я что, чужая тут? Я же не нарочно, я хотела помочь. А ты мне деньги выставляешь.
— Я не выставляю, — начала Оля, но Валентина Ивановна уже развернулась и ушла в комнату, где спала на раскладушке. Дверь хлопнула.
Оля осталась стоять на кухне одна. Села за стол, уронила голову на руки. Почему она чувствует себя виноватой? Почему она должна объясняться, когда просит элементарных вещей в собственной квартире?
Максим появился через час, уже одетый, свежий после душа. Сел за стол, потянулся к остывшим драникам.
— Мам, — позвал он в сторону комнаты, — выходи, поговорим.
Валентина Ивановна вышла с печальным лицом, села напротив сына. Посмотрела на Олю коротким взглядом, в котором читалось: «Вот, нажаловалась».
— Мам, когда ты планируешь домой? — спросил Максим.
— А что, я мешаю? — ответила свекровь вопросом на вопрос. — Максимушка, ты же знаешь, мне в моей квартире одной скучно. И холодно там. А здесь вы молодые, веселые, и я рядом с тобой.
— Мам, у нас маленькая квартира. И мы с Олей хотим побыть вдвоем.
— Я же не мешаю! — голос Валентины Ивановны задрожал. — Я готовлю, убираю, помогаю. А она, — свекровь ткнула пальцем в сторону Оли, — она недовольна. Я из-за нее теперь уйти должна?
Максим посмотрел на Олю, потом на мать. Оля видела, как он мучается, выбирая между ними. И это было больнее всего — что выбирать вообще приходится. Что не очевидно, кто важнее: жена, с которой он живет четыре года, или мать, которая не может отпустить взрослого сына.
— Мам, давай так, — начал Максим. — Еще недельку поживешь, а потом все-таки домой. Договорились?
Валентина Ивановна всхлипнула, вытерла глаза.
— Хорошо, Максимушка. Раз ты так хочешь. Хотя мне обидно до слез.
Оля встала и вышла на балкон. Закурила, хотя бросала полгода назад. Москва в январе была серая, грязная, с остатками снега на крышах. Внизу гудели машины, кто-то ругался у подъезда. Обычная суббота в обычном районе.
«Еще неделя, — думала Оля, затягиваясь. — Еще семь дней этого цирка».
Неделя прошла, но Валентина Ивановна и не думала уезжать. Она обрастала в квартире, как плющ на стене. Ее вещи появились в ванной — кремы, расчески, какие-то пузырьки. Ее тапочки стояли у входной двери. Ее передачи шли по телевизору каждый вечер.
Оля попыталась завести разговор еще раз.
— Валентина Ивановна, неделя прошла.
— Ой, Оленька, не гони меня, — заныла свекровь. — У меня батарея потекла опять. Сантехник обещал через пару дней прийти.
Через пару дней появилась новая причина — соседи сверху начали ремонт, невозможно находиться. Потом заболела — простыла, температура, ей нужен уход. Максим возил ей лекарства, варил бульоны, а Оля молчала и сжимала зубы.
А потом произошло то, что переполнило чашу.
Оля пришла с работы поздно, уставшая до одури. У нее было три урока подряд онлайн после офиса, и она мечтала только об одном — добраться до кровати. Открыла дверь и остолбенела.
В квартире стоял запах чужих духов, сладкий и приторный. На кухне сидела незнакомая женщина лет шестидесяти, с ярко накрашенными губами, и пила чай с Валентиной Ивановной. На столе громоздились тарелки с печеньем, конфеты из Олиной вазочки, банка варенья.
— А, Оленька! — обрадовалась свекровь. — Познакомься, это моя подруга Людмила Степановна. Я ее в гости пригласила.
Людмила Степановна окинула Олю оценивающим взглядом, кивнула.
— Здравствуйте, — выдавила Оля. — Валентина Ивановна, можно на минутку?
Они вышли в коридор. Оля говорила тихо, но внутри у нее все кипело.
— Вы не можете приглашать гостей, не спросив нас. Это наша квартира.
— Ой, что ты! — махнула рукой свекровь. — Людка старая подруга, мы с ней сто лет знакомы. Я что, не могу в гости позвать?
— Не можете! — Оля повысила голос. — Потому что вы тут временно! Потому что это не ваш дом!
— Ах, вот как ты разговариваешь! — Валентина Ивановна прижала руку к груди. — Значит, я тут временно? Значит, это не мой дом? А чей же дом, если тут мой сын живет?
— Наш с Максимом! Мы платим ипотеку!
— А кто вам на первый взнос дал? — выпалила свекровь. — Кто двести тысяч занес, а?
Оля замолчала. Это было правдой. Валентина Ивановна действительно дала им деньги на первый взнос четыре года назад. Максим обещал вернуть, но свекровь отказалась — сказала, что это подарок. А теперь этот «подарок» вылезал, как козырь из рукава.
— Значит, вы думаете, что за те деньги можете делать здесь что хотите? — тихо спросила Оля. — Так?
— Я думаю, что я мать Максима, и имею право иногда приходить к сыну! — Валентина Ивановна говорила громко, чтобы ее подруга слышала. — А ты меня гонишь, как чужую!
Оля развернулась и ушла в спальню. Села на кровать, стиснув руки в кулаки. В ушах звенело от злости и обиды. Она слышала, как в кухне свекровь с подругой заговорили вполголоса, как Людмила Степановна что-то сочувственно говорила, как звякнули чашки.
Максим пришел через час. Оля встретила его с порога.
— Твоя мама привела в наш дом постороннего человека, не спросив. И сказала, что имеет право, потому что дала нам деньги четыре года назад.
Максим снял куртку, повесил на вешалку.
— Ну и что страшного? Мамина подруга. Посидели, попили чай.
— Максим! — Оля чувствовала, что сейчас сорвется. — Ты не понимаешь? Она чувствует себя тут хозяйкой! Она считает, что может все, потому что это твоя мать!
— А ты что предлагаешь? Выгнать ее на улицу?
— Я предлагаю сказать ей правду! Что это наша квартира, что мы хотим жить сами, что она должна уехать!
Максим потер лицо руками, устало вздохнул.
— Оля, она моя мать. Единственный родной человек. Отец умер десять лет назад, она одна. Ты правда хочешь, чтобы я ей сказал: «Мама, съезжай, жена недовольна»?
— Да! — выдохнула Оля. — Именно так! Потому что я твоя жена! И ты должен быть на моей стороне!
— Я не могу выбирать между вами, — сказал Максим тихо. — Я люблю вас обеих.
Оля посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла куртку, сумку, телефон.
— Куда ты? — спросил Максим.
— К своей матери, — ответила Оля. — Поживу недельку. Пусть твоя мама побудет тут хозяйкой. Посмотрим, что из этого выйдет.
Мама Оли жила в Химках, в однушке на девятом этаже. Встретила дочь вопросительным взглядом, но ничего не спросила — просто обняла и сказала: «Давай чай попьем».
За чаем Оля выговорилась. Рассказала все — про драники в семь утра, про продукты, которые съедаются без спроса, про подругу, про слова о первом взносе. Мама слушала молча, кивала, доливала чай.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала Оля в конце. — Что Максим не на моей стороне. Он любит меня, я знаю. Но он не может сказать матери правду. Боится обидеть.
— Так у половины мужиков, — вздохнула мама. — Маменькины сынки. Жена старается, пашет, а свекровь все равно недовольна и считает, что сын мог бы найти лучше.
— Что мне делать?
Мама помолчала, посмотрела в окно.
— Или терпеть всю жизнь, или поставить ультиматум. Другого не дано. Если сейчас промолчишь, так и будешь жить — с свекровью через комнату, с мужем, который не защищает.
Оля провела у матери три дня. Максим звонил каждый день, просил вернуться, говорил, что скучает. Она отвечала коротко: «Я тоже скучаю. Но сначала реши вопрос с мамой».
На третий день вечером Максим приехал сам. Сел напротив Оли на кухне, положил руки на стол.
— Я поговорил с мамой, — сказал он. — Сказал, что ей пора домой. Она обиделась, наревелась. Но я настоял. Она уезжает завтра.
Оля молчала, смотрела на него.
— И еще я сказал, что впредь она может приезжать только по приглашению. И не на месяц, а на пару дней максимум. Договорились?
— А как она?
— Плохо. Говорит, что я предал ее ради жены. Что я неблагодарный. — Максим потер лицо. — Мне тяжело, Оля. Очень тяжело. Но я понял, что ты права. Мы должны жить сами. Мама — это важно, но ты — моя семья.
Оля протянула руку через стол, сжала его ладонь.
— Спасибо, — сказала она тихо. — Это было трудно. Я знаю.
Оля вернулась домой на следующий день. Валентина Ивановна молча собирала вещи, не глядя на невестку. Максим вызвал такси, помог донести сумки. На пороге свекровь обернулась, посмотрела на Олю.
— Ты отняла у меня сына, — сказала она ровным голосом. — Запомни это.
Оля не ответила. Она устала от скандалов, от выяснений, от чувства вины. Просто кивнула и закрыла дверь.
Квартира казалась странно пустой и тихой. Оля прошлась по комнатам, убрала раскладушку, на которой спала свекровь, открыла окна — проветрить. Села на диван и закрыла глаза.
Максим вернулся через час. Сел рядом, обнял.
— Ты знаешь, она права в одном, — сказала Оля. — Я действительно отняла у нее сына. Потому что взрослый мужчина должен жить со своей женой, а не с матерью.
— Не отняла, — возразил Максим. — Я сам выбрал. И выбрал тебя.
Они сидели молча, обнявшись. За окном вечерело, зажигались огни в соседних домах. Оля думала о том, что это не конец. Что Валентина Ивановна будет обижаться, звонить, плакаться подругам. Что на семейных праздниках будет натянутая атмосфера. Что эта война не закончилась — просто перешла в другую фазу.
Но сейчас, в этот момент, ей было хорошо. Потому что в их доме снова было тихо, и им не приходилось шептаться за закрытыми дверями, и утром она могла спать до девяти, не просыпаясь от грохота на кухне.
Прошло две недели. Валентина Ивановна звонила Максиму каждый день, но в гости не напрашивалась. Оля постепенно расслаблялась, возвращалась к нормальной жизни.
А потом случилось восьмое марта.
Максим позвонил маме утром, поздравил, сказал, что они приедут вечером с подарками. Оля купила торт, цветы, духи — старалась быть правильной невесткой, несмотря на все.
Они приехали в шесть вечера. Валентина Ивановна открыла дверь, приняла цветы молча, кивнула. В квартире пахло жареным — свекровь приготовила ужин. На столе стояли тарелки, салаты, графин с компотом.
— Садитесь, — сказала она коротко.
Они сели. Максим пытался разговаривать, рассказывал про работу, но Валентина Ивановна отвечала односложно. Оля молчала, ела и думала о том, что лучше бы они не приезжали.
И тут свекровь отложила вилку, посмотрела на сына.
— Максим, я хочу серьезно поговорить.
— Да, мам, слушаю.
— Я продаю свою квартиру, — сказала Валентина Ивановна. — И покупаю квартиру побольше. Хочу, чтобы мы жили вместе — ты, я и… — она кивнула в сторону Оли, — она.
Оля замерла с куском торта на вилке. Максим растерянно посмотрел на мать.
— Мам, мы уже обсуждали…
— Ничего мы не обсуждали! — перебила Валентина Ивановна. — Ты выгнал меня тогда. Но я поняла, что проблема не во мне. Проблема в том, что вам тесно. Поэтому я все решила — куплю трешку, там всем места хватит. И вы не будете платить ипотеку, и я не буду одна. Все будут довольны.
— Нет, — сказала Оля тихо.
Валентина Ивановна посмотрела на нее, прищурившись.
— Что «нет»?
— Нет, мы не будем жить вместе. Ни в какой квартире. Ни трешке, ни пятерке. Никогда.
— Максим! — Валентина Ивановна повернулась к сыну. — Ты слышишь, как она со мной разговаривает?
Максим молчал, глядя в тарелку.
— Максим, скажи ей, — продолжала свекровь, — что я твоя мать. Что у меня нет никого, кроме тебя. Что я хочу быть рядом.
— Мам, — начал Максим, — понимаешь…
— Вы живете в моем доме, — неожиданно сказала Оля громко. — Едите нахаляву, а я еще и плохая?
Валентина Ивановна вздрогнула, уставилась на невестку.
— Что ты сказала?
— То, что сказала, — Оля положила вилку, встала. — Вы месяц жили у нас. Ни копейки не дали на продукты. Готовили из наших запасов. Устраивали концерты в семь утра. Приглашали гостей без спроса. Попрекали нас деньгами, которые дали четыре года назад. И теперь хотите, чтобы мы жили вместе? Чтобы я каждый день видела ваше недовольное лицо, слышала замечания, что я плохая жена? Нет. Ни за что.
— Максим! — Валентина Ивановна схватила сына за руку. — Ты допустишь, чтобы она так со мной?!
Максим встал, взял Олю за локоть.
— Мам, Оля права, — сказал он твердо. — Мы не будем жить вместе. Прости. Я тебя люблю, но у меня своя семья. И я выбираю ее.
Валентина Ивановна побледнела, откинулась на спинку стула.
— Уходите, — прошептала она. — Уходите оба. Я вам больше не мать и не свекровь.
Максим взял куртку, помог надеть Оле. Они вышли молча. В лифте Оля прислонилась к стенке, закрыла глаза.
— Я правда так сказала? — спросила она тихо. — «Едите нахаляву»?
— Сказала, — усмехнулся Максим. — И знаешь что? Ты была права.
Следующие недели были тяжелыми. Валентина Ивановна не брала трубку, на сообщения не отвечала. Максим переживал, но держался. Оля видела, как ему трудно, и старалась поддерживать.
А потом позвонила Людмила Степановна, мамина подруга.
— Оля? — спросил незнакомый голос. — Это Людмила, мы с вами виделись. Слушайте, Валя в больнице. Давление подскочило, увезли на скорой.
Они приехали через полчаса. Валентина Ивановна лежала в палате, бледная, с капельницей. Увидев Максима, заплакала.
— Максимушка, прости меня, — шептала она. — Я дура старая. Я не хотела вас разлучить.
Максим сел рядом, взял ее за руку.
— Мам, все хорошо. Ты поправишься, и мы придем к нормальным отношениям.
Оля стояла у двери, смотрела на них. И вдруг поняла — Валентина Ивановна действительно боится. Боится одиночества, старости, ненужности. Она цепляется за сына не со зла — просто не знает, как иначе.
Оля подошла, села с другой стороны кровати.
— Валентина Ивановна, — сказала она тихо, — давайте договоримся. Вы приезжаете к нам каждое воскресенье на обед. Мы готовим вместе, проводим время. А потом вы возвращаетесь домой. Нормально?
Свекровь посмотрела на нее долгим взглядом. Потом кивнула.
— Нормально, — прошептала она. — Спасибо.
Прошел год. Валентина Ивановна действительно приезжала каждое воскресенье. Иногда Оля злилась — когда свекровь начинала учить жизни или критиковать готовку. Иногда было тепло — когда они втроем смотрели кино или Валентина Ивановна рассказывала истории из Максимова детства.
Это не было идеальной семейной идиллией. Но это была жизнь — настоящая, со всеми трудностями и компромиссами. Оля научилась говорить «нет», а Валентина Ивановна — принимать границы.
И когда однажды свекровь сказала: «Оля, ты хорошо пирог испекла, я бы так не смогла», — Оля поняла, что все было не зря. Что иногда нужно пройти через войну, чтобы прийти к миру.
