— Нина Петровна, вы будете чай? — спросила Дарина, уже зная ответ.
— Если не трудно. И покрепче, ты вчера опять заварила жидковато.
Дарина взяла чайник. Она заваривала чай именно так, как привыкла сама — не жидко и не крепко, а нормально. Но объяснять это было бессмысленно. За три с половиной месяца она усвоила: Нина Петровна не спрашивала. Она сообщала. Разница казалась незначительной, но именно из неё складывалось то ощущение, которое Дарина каждое утро встречала на кухне вместе с запахом чужого чая.
В соседней комнате негромко работал телевизор — Илья смотрел что-то про машины, вытянув ноги на диване. Дарина подождала, пока закипит вода, налила две кружки и поставила одну перед свекровью. Вернулась к ноутбуку, открыла таблицу с расходами за месяц. Цифры стояли там давно, но она всё откладывала момент, когда придётся на них смотреть по-настоящему, не мельком, не между делом — а честно.
Момент наступил.
Она смотрела на цифры и понимала, что дело не только в деньгах. Деньги у неё были, она их зарабатывала. Дело было в другом — в том, что три человека жили в квартире, и только один из них делал что-то для того, чтобы эта жизнь продолжалась. Она не возражала бы против этого, если бы речь шла о временном. Но временное давно переросло само себя. И никто, кажется, не планировал его заканчивать. Она платила за всё, терпела всё и молчала — а в ответ получала советы о том, как правильно жить в собственном доме.
Квартиру она купила за четыре года до свадьбы. Тогда ей было двадцать восемь, она только получила хорошее место в логистической компании, и первое, что сделала с первой серьёзной премией — пошла к риелтору. Двухкомнатная на пятом этаже в тихом районе, с видом на дворовые деревья и на маленький сквер, где по утрам выгуливали собак. Ремонт она делала сама — не в том смысле, что клала плитку своими руками, а в том, что придумывала, выбирала, контролировала каждую деталь, ездила на склады за плиткой и за ламинатом, торговалась с рабочими и проверяла каждую смонтированную розетку. Это была её квартира — не в юридическом только смысле. Она это чувствовала каждый раз, когда открывала дверь. Что-то в воздухе внутри было именно её.
С Ильёй они познакомились на общем дне рождения приятеля. Он был обаятельным — умел разговаривать, умел слушать, умел смешить. Работал тогда в небольшой строительной фирме прорабом, говорил о каких-то планах — открыть своё дело, заняться проектированием, в этой области деньги есть, если голова на месте. Дарина не думала, что влюбляется серьёзно, но через год они уже подавали заявление.
После свадьбы Илья переехал к ней. Это казалось логичным: её квартира была лучше, ближе к центру, уже обустроена. Он перевёз вещи в три ходки, поставил на кухне кофемашину, занял половину шкафа и повесил на гвоздь у двери свою вторую связку ключей. Первые месяцы всё шло хорошо — они жили вдвоём, готовили по очереди, иногда спорили о мелочах и мирились раньше, чем успевали обидеться. Дарина наконец поняла, что значит просыпаться рядом с человеком, которому рада.
Нина Петровна появилась в конце октября. Позвонила сыну и объяснила: в её квартире начался ремонт — меняют трубы, потом плитку в ванной, потом выяснилось, что надо ещё и полы. Жить там невозможно. Надо бы пожить пока у них. Недели три, не больше.
Дарина согласилась. Она не могла не согласиться — это была мать мужа, и три недели это три недели. Поставила раскладушку во второй комнате, освободила полку в ванной, купила лишний комплект полотенец. Когда Нина Петровна приехала с двумя большими сумками и маленьким чемоданом, Дарина встретила её у двери и сказала: располагайтесь, как дома.
Это была ошибка — не в смысле, что не надо было говорить. А в смысле, что Нина Петровна восприняла это буквально.
Прошло три месяца. Потом ещё полмесяца. Ремонт продолжался.
Нина Петровна обживалась основательно. У неё появились свои привычки: она вставала в половину седьмого и гремела на кухне посудой — не потому что не умела двигаться тихо, а потому что, судя по всему, не считала это нужным. Она переставляла вещи в шкафах на кухне, объясняя, что «так удобнее» — а именно так, как было удобно ей. Она перекладывала специи, потому что «их надо держать подальше от плиты». Она убирала со стола вазу с сухими цветами, которую Дарина привезла из поездки, потому что «пыль собирает».
— Нина Петровна, пожалуйста, не трогайте мои вещи без спроса, — сказала Дарина однажды ровно и без раздражения.
— Я же для порядка.
— Я сама знаю, какой порядок мне нужен.
Свекровь посмотрела на неё с выражением человека, который услышал что-то несправедливое, но не будет спорить — пока.
Вазу она поставила обратно. Специи на следующий день снова оказались переставлены.
Илья в это время переживал, по его словам, период переосмысления. Он ушёл из строительной фирмы — сказал, что там не было перспектив, руководство глупое, задач интересных нет. Дарина выслушала, не возражала — она и сама слышала, как он жаловался на работу последние несколько месяцев. Теперь он «смотрел варианты». Варианты смотрелись медленно. Дни шли, а Илья сидел дома, пил кофе, листал что-то в телефоне, изредка говорил о том, что, может, стоит попробовать то или это. Торопливости в нём не было никакой.
— Торопиться не надо, — говорила Нина Петровна. — Найдёшь что-то достойное, не первое попавшееся. Хорошие места не на улице валяются.
— Именно, — соглашался Илья.
Дарина в это время смотрела на таблицу с расходами. Коммунальные выросли — больше народу в квартире, больше воды, больше электричества. Продукты она покупала на троих. Ремонт смесителя в ванной, который Илья обещал починить ещё в сентябре, она в итоге оплатила сама — вызвала мастера, пока муж был где-то по делам. Всё это было не катастрофой. Но всё это было только на ней.
На работе Дарина умела отключаться. Это был навык, который она выработала ещё в первые годы — научилась входить в офис и оставлять за дверью всё, что не касалось таблиц, звонков и накладных. Сначала это давалось с трудом, потом стало привычкой, почти автоматической. Но в эти месяцы что-то сдвинулось. Она ловила себя за тем, что думает не о работе — думает о том, что ждёт её дома. Не в плохом смысле слова «ждёт» — не в том, что кто-то встречает у двери и рад. А в том, что дома была ситуация, о которой приходилось думать заранее: что купить по дороге, чтобы хватило на троих, кому сегодня готовить, в котором часу надо успеть. Раньше она просто возвращалась домой. Теперь — возвращалась к задаче.
Не в плохом смысле слова «ждёт». Не в том, что кто-то встречает у двери и рад. А в том, что дома есть то, о чём приходится думать заранее: что купить по дороге, чтобы хватило на троих, не купила ли она снова что-то «лишнее», кому сегодня готовить и в котором часу. Раньше она просто возвращалась домой. Теперь — возвращалась к ситуации.
Её коллега Лена однажды спросила, не на работе ли у неё что-то случилось — Дарина сидела над одной и той же строкой в таблице минут пятнадцать.
— Нет, всё нормально. Задумалась.
— О работе?
— Нет, — честно ответила она.
Лена кивнула и не стала уточнять. Дарина мысленно ей за это поблагодарила.
Она не привыкла обсуждать личное с коллегами — не из закрытости, а просто потому что разделяла пространства. Работа — это работа, дом — это дом. Но дом перестал быть домом в привычном смысле, и это проникало сквозь любые перегородки.
Она записала в телефоне, после разговора с Женей: «что я жду?» Не для кого-то — для себя. Ответ пришёл не сразу, зато пришёл ясно: она ждала, что ситуация как-то сама разрешится. Ремонт закончится, Илья найдёт работу, Нина Петровна уедет, всё вернётся к тому, что было до октября. Но ничего не менялось само. Менялась только она сама — становилась тише, аккуратнее в словах, привыкала не возражать там, где раньше возразила бы. Это было хуже всего.
Комментировать продукты Нина Петровна начала в ноябре.
— Ты знаешь, сколько стоит этот сыр? — спросила она однажды вечером, держа в руках пачку пармезана.
— Знаю. Я сама его покупала, — ответила Дарина, не оборачиваясь.
— Можно взять обычный. Разница только в голове.
— Пармезан и обычный сыр — это разные продукты. У них разный вкус и разное применение.
— Ну-ну, — сказала Нина Петровна с интонацией человека, который не согласен, но не будет спорить с чужими странностями.
В другой раз она прокомментировала кофе: зачем столько, это же дорого. Потом — йогурт с наполнителем: лучше бы обычный брала, там хоть состав понятный. Потом — оливковое масло вместо подсолнечного.
Дарина каждый раз отвечала коротко. Один раз не ответила вообще. Но слова оседали где-то внутри и не уходили.
Она позвонила подруге Жене в обед, в один из таких дней.
— Это уже три месяца с лишним? — переспросила Женя.
— Три с половиной.
— Дара, это не гости. Это жильцы.
— Я понимаю.
— Нет, ты понимаешь головой. А ничего не делаешь.
Дарина помолчала. Женя была права — и именно это было неприятнее всего. Можно сердиться на человека, который ошибается. С человеком, который прав, сложнее.
— Просто не хочу скандала, — сказала она.
— А кто хочет. Но ты не скандалишь — ты молчишь. Это разные вещи.
Замечания вышли за пределы бытового в середине ноября. Раньше они касались сыра и кофе. Теперь — жизни.
— Дарина, ты слишком много работаешь. Илье нужна жена, а не коллега по офису, — сказала Нина Петровна за завтраком, глядя, как невестка открывает ноутбук.
— Я проверяю почту. Это занимает десять минут.
— Дело не в минутах. Дело в привычке. Дом — это тоже работа.
— Я это знаю, — сказала Дарина, закрывая ноутбук. — Я дома убираю, готовлю и плачу за коммунальные.
В комнате стало тихо. Нина Петровна поджала губы — нет, не поджала, это было бы слишком явно. Она просто замолчала с видом человека, которого не поняли, но который не будет объяснять дважды.
Илья в это время намазывал масло на хлеб и не поднимал глаза.
Дарина допила кофе и поехала на работу. В метро она смотрела на тёмный тоннель за окном и думала о том, что именно произошло только что. Не о самом разговоре — он был небольшой. О том, что за ним стояло. О том, что Илья сидел рядом и молчал. Не потому что был согласен или не согласен. Просто молчал, как будто его это не касалось.
Тот вечер начался обычно. Дарина вернулась в восемь, разулась в прихожей, услышала запах жареного из кухни — Нина Петровна готовила. Илья сидел на диване. Дарина переоделась, зашла на кухню, спросила, чем помочь. Ей сказали, что всё готово, только накрыть. Она накрыла.
За столом Нина Петровна рассказывала про соседку, с которой разговорилась во дворе. Та пожаловалась на невестку — не помогает по дому, ходит в гости, не думает о семье. Нина Петровна слушала, сочувствовала. Рассказывала про это сейчас со вкусом и подробностями, с правильными паузами.
— Хорошая женщина, — подытожила она. — Терпит. Не скандалит. Семья — это труд, не развлечение.
Это было сказано нейтральным тоном. Но Дарина почувствовала, что это не про соседку.
— Дарина у нас вообще терпеливая, — добавила свекровь, глядя на сына. — Но иногда надо и уступать. Илья ищет работу, ему сейчас непросто. Жена должна поддерживать, пока муж не встал на ноги. Это нормально — временно побыть опорой.
— Я ищу, — подтвердил Илья, не отрываясь от тарелки.
— Вот именно. Хорошее место так просто не найдёшь.
Дарина положила вилку. Аккуратно, без звука.
Она посмотрела на мужа. Он ел. Не посмотрел на неё, не замедлился, не сделал никакого знака — никакого, который мог бы означать: я слышу, мне неловко, я понимаю, что это не так. Просто ел. Как будто разговор шёл о ком-то другом.
Щёки стали горячими. Не от стыда — от чего-то другого, что поднималось изнутри медленно и без спешки. Дарина взяла вилку обратно, доела, встала, убрала за собой тарелку. Вымыла её под краном. Вытерла руки.
— Я поработаю немного, — сказала она и прошла в спальню.
Там она открыла ноутбук. Не для работы. Просто чтобы делать что-то руками, пока голова разбирается с тем, что только что произошло.
Через полчаса заглянул Илья.
— Ты не обиделась?
— Нет.
— Мама просто беспокоится.
— Я знаю, — сказала Дарина.
Он постоял немного и ушёл обратно. Дарина смотрела на экран.
Три с половиной месяца. Коммунальные на троих. Продукты на троих. Мастер, вызванный за её деньги. Ужины, приготовленные ею или под руководством свекрови. И сейчас — «жена должна быть опорой», сказанное спокойно и уверенно, пока муж ел и не смотрел в её сторону. Ни разу. Ни одного взгляда, который мог бы означать: я на твоей стороне.
Она закрыла ноутбук. Встала. Вышла в прихожую, открыла шкаф и достала два чемодана — большой и поменьше.
Собирала она спокойно. Именно это потом казалось ей самым странным — не то, что она это делала, а то, как. Без дрожи в руках, без слёз, без ощущения, что она совершает что-то непоправимое или страшное. Просто открывала ящики, доставала вещи, складывала. Рубашки, брюки, несессер с документами Ильи. Костюм, в котором он ходил на собеседования, — кажется, было одно, в сентябре. Зарядки. Книга с тумбочки. Тёплый свитер.
Она думала, что будет трудно. Что на каком-нибудь предмете она остановится и почувствует что-то, от чего придётся сесть и передышать. Но ничего такого не было. Руки двигались методично, почти спокойно. Может, дело было в том, что она думала об этом достаточно долго. Не планировала — именно думала. Крутила мысль так и этак, примеряла к ней разные варианты, откладывала, возвращалась. К тому моменту, когда она достала первый чемодан, большая часть внутренней работы уже была сделана.
Из комнаты доносился телевизор. Нина Петровна что-то говорила. Илья что-то отвечал. Обычный вечер.
Когда чемоданы были собраны, Дарина вынесла их в коридор и поставила у двери. Вернулась, взяла связку ключей — вторую, ту, что Илья повесил на крючок рядом со своей курткой. Подержала в руках секунду. Положила в карман.
Нина Петровна вышла из комнаты — видимо, услышала звук колёсиков на паркете.
— Что это такое? — спросила она, глядя на чемоданы.
— Вещи Ильи, — ответила Дарина.
— Что значит вещи Ильи?
— Это значит, что я больше не собираюсь кормить взрослого мужика и его советчицу. — Голос у неё был ровным, без повышения. — Квартира моя. Вы оба завтра съезжаете.
Нина Петровна открыла рот. Набрала воздух.
— Да как ты можешь вообще — это семья, это…
— Нина Петровна. — Дарина посмотрела на неё без злости и без страха. — Квартира куплена мной до брака и оформлена на моё имя. Вы живёте здесь три с половиной месяца без какого-либо вклада в общий бюджет. Ваш сын не работает пятый месяц. Вы при этом объясняете мне, как вести себя в моём доме. Я выслушала. Моё терпение — не бесконечный ресурс.
Илья вышел из комнаты. Увидел чемоданы. Посмотрел на жену.
— Дара, подожди. Ты сейчас на эмоциях.
— Нет. Я три с половиной месяца думала. Сейчас я говорю.
— Это же наш дом.
— Это моя квартира. — Она достала ключи из кармана и положила их на тумбочку. — Завтра к вечеру, пожалуйста. Я не тороплю, но прошу не затягивать.
Он смотрел на ключи. Потом на неё. Что-то в его лице изменилось — не сразу, а постепенно, как бывает, когда человек до последнего ждал другого и вдруг понял, что другого не будет.
— Мама, иди в комнату, — сказал он тихо.
Нина Петровна не ушла сразу — постояла ещё мгновение, собираясь что-то добавить. Потом всё-таки ушла. Дверь за ней закрылась.
— Дара, — начал Илья.
— Илья. Я тебя не выгоняю из жизни. Я говорю, что так, как было последние месяцы, — больше не будет. Если хочешь поговорить — найди работу, найди жильё, приходи. Я готова к разговору. Но не к тому, что было.
Он молчал.
— Всё что нужно на первое время — в чемоданах. Остальное можно забрать потом, когда договоримся.
Дарина прошла в спальню и закрыла дверь — без грохота, просто закрыла. Слышала, как Илья стоит в коридоре, потом идёт на кухню, потом снова в комнату. Голос Нины Петровны — приглушённый, раздражённый. Его голос в ответ — короткий, неразборчивый. Потом тихо.
Они ушли на следующий день, во второй половине. Илья забрал чемоданы, Нина Петровна — свою сумку и пакет. Дарина не выходила в коридор. Слышала только звук колёсиков, потом ключи на тумбочке, потом — как закрылась входная дверь.
Она подождала несколько минут. Потом вышла.
В квартире было тихо. Не пусто — именно тихо. Такая тишина, которую она помнила по тем временам, когда жила здесь одна: дверь, тишина, её вещи на своих местах, никаких чужих голосов и никаких чужих ожиданий. Тогда она не думала о том, что это что-то ценное. Просто жила, и всё. Теперь знала.
Дарина прошла на кухню. Открыла холодильник — там было то, что она покупала для себя. Поставила кастрюлю. Включила что-то тихое на телефоне. Начала готовить — медленно, без спешки, не думая о том, что скажут про выбор продуктов или про время ужина.
Женя позвонила вечером.
— Ну что?
— Ушли, — сказала Дарина.
— Как ты?
— Нормально. Лучше, чем думала.
— А Илья?
— Написал. Остановился у матери. Думает.
— И что ты ему ответила?
— Когда будет готов к разговору — пусть пишет.
Женя помолчала секунду.
— Ты молодец.
— Не знаю, — честно ответила Дарина. — Посмотрим.
Она не знала, что будет дальше. Может, они поговорят и что-то из этого получится на других условиях — честных, без молчания за ужином и без чужих советов о том, как ей жить. Может, нет. Но она знала точно: разговор — если он случится — будет другим. Не таким, где она молча убирает тарелки, а свекровь объясняет, как надо жить. Другим.
Нина Петровна позвонила через три дня. Дарина увидела имя на экране и подождала, пока звонок сбросится сам. Перезванивать не стала — не потому что была в обиде, а потому что не знала, что сказала бы. Всё уже было сказано. Повторять не хотелось.
Илья написал в конце недели. Сообщение было длинным — он объяснял, что понял, что был неправ, что мама перегнула, что он готов всё исправить. Дарина прочитала сообщение дважды. Первый раз — быстро, просто чтобы понять суть. Второй раз — медленнее, прислушиваясь к тому, что она при этом чувствует. Ничего особенного не почувствовала — ни облегчения, ни раздражения. Просто кивнула сама себе и ответила коротко: хорошо, когда будет готов поговорить лично — пусть пишет, встретимся. Не в квартире. Где-нибудь нейтральном.
Он ответил: хорошо. Одним словом — коротко, без лишнего.
Она не знала, что выйдет из этой встречи. Может, ничего. Может, что-то — но на других условиях, честных, без того привычного молчания за ужином, которое она принимала слишком долго и которое ничего общего с терпением не имело. Она не загадывала. Просто оставила дверь открытой — не буквально, но в том смысле, что не захлопнула её с грохотом.
Специи стояли на своих местах. Ваза с сухими цветами — тоже, там, куда Дарина её поставила и куда не хотела, чтобы её двигали. Она прошла на кухню и видела только то, что сама расставила. Это было маленькое, почти незначительное — но после трёх с половиной месяцев оно ощущалось как что-то весомое.
Вечером она открыла окно. Во дворе возились дети, на скамейке разговаривали двое пенсионеров. Пахло осенью — прелыми листьями и влажным асфальтом после недавнего дождя.
Дарина облокотилась о подоконник и смотрела вниз. Во дворе стало тише — дети разошлись по домам, пенсионеры тоже. Горели фонари. Где-то на соседней улице проехала машина, и снова стало тихо. Квартира была её. Она всегда была её — просто иногда нужно напомнить об этом вслух. Не кому-то другому. Прежде всего — себе.
