Представьте себе: Москва, 1960-е годы. По подворотням, в студенческих общежитиях, в закуренных комнатах крутят дикие, хриплые, потрясающие до костей песни. Поёт мужчина с голосом, как будто бы исцарапанный наждачной бумагой. Никакой красоты, никакого советского лоска. Просто — правда в лицо, как булыжник в окно.
Это был Владимир Высоцкий — актёр Театра на Таганке, поэт, бард, человек, который жил и творил так ярко, что просто сгорал. Барды, мол, пели про доблесть, про героев, про светлое будущее. А Высоцкий пел про уголовников, про алкашей, про тех, кто сломан системой. Он пел про людей с окраин, из подвалов, из лагерей. И вся Москва слушала эти магнитофонные пиратские записи, как контрабанду.
Но вот в чём загвоздка: при жизни этого человека, который мог заполнить концертный зал в течении несколько минут, третировали, запрещали, травили и прямо говорили, что он мусор. А потом, когда его зарыли в землю, к его могиле потянулись те самые «друзья», которые несколько лет назад говорили про него гадости.
- «Сипло причитающий дикие блатные песенки» — как советские СМИ расправлялись с Высоцким
- «Поют такие песенки, которые крутят по вечерам в подворотнях»
- Театр, где его боялись. Даже свои?
- Личная жизнь: камень вместо сердца?
- Как его убивали по кусочкам: последние годы
- После смерти: «Друзья» пришли, как вороны на падаль
- Но главное — семья была в раздоре
- Если честно, что случилось?
«Сипло причитающий дикие блатные песенки» — как советские СМИ расправлялись с Высоцким
Если честно, Высоцкий как-то сразу попал в опалу. Не прошло и нескольких лет активного творчества, как мощнейший советский пропагандистский аппарат развернулся в его сторону со всей своей массой. Вот представьте: ты пишешь песни, поёшь их людям, они тебя любят, а потом газета «Советская Россия» 14 апреля 1968 года выпускает статью, где называет твои песни «дикими блатными песенками» и «воровским жаргоном». Обидно, не правда ли?
Но это было только начало. Дальше пошло по нарастающей. В той же газете опубликовали разгромный материал «О чем поет Высоцкий», где прямо писали (и я не выдумываю, это реальные цитаты):
«Под видом искусства преподносится обывательщина, пошлость, безнравственность. Высоцкий поет от имени и во имя алкоголиков, штрафников, преступников, людей порочных и неполноценных»
Звучит смешно? Может быть. Но для советского человека, которому было привычно верить газетам, это было приговором. Это значило: следи за тем, кто слушает Высоцкого, он — враг.
«Поют такие песенки, которые крутят по вечерам в подворотнях»
Дальше стало веселее. Концерты Высоцкого стали запрещать. Просто так, по приказу сверху. Например, в Минске в августе 1978 года произошла забавная история. Высоцкий приехал петь, а его вдруг не пустили в зал. Начальство велело отменить все его концерты. Когда певец вышел на крыльцо и чуть не начал петь прямо на улице, волшебным образом откуда-то взялись два милиционера полковничьего ранга и «убедили» его уйти. Вот так вот.
В Ленинграде вообще объявили его персоной нон грата. В городе, где он имел связи, где его часто приглашали, где он уже давно был как дома. Но нет — новая партийная верхушка решила, что Высоцкий им не нравится.
Всё это напоминало охоту. Охоту на человека, который просто пел правду.
Интересный момент: Высоцкий открыто не ругал советскую систему. Он ничего не писал про Ленина, не агитировал против коммунизма. Он просто говорил о жизни, какой видел её. О боли, об отчаянии, о людях, которые сломаны. Впрочем, эти темы были куда опаснее. Власть понимала: Высоцкий пробивается прямо к сердцу народа. Его слова люди помнят, учат наизусть, передают дальше.
Западные журналисты однажды спросили Владимира Семеновича: «А что вы думаете о советской власти?» Он ответил коротко: «У меня есть претензии к властям моей страны, но решать я их буду не с вами». Больше ему этот вопрос никто не задавал.
Театр, где его боялись. Даже свои?
Странная штука: Юрий Любимов, создатель Театра на Таганке, говорил, что берёт Высоцкого именно как поэта, а не как драматического актера. Как-то это парадоксально звучит, не правда ли? Режиссёр говорит: «Я беру тебя не за умение играть, а за твои слова». Да и сам Высоцкий отлично понимал, что главное в нём — это голос, стихотворный голос, голос, который пронзает насквозь.
Но и здесь не обошлось без драмы. Театр, где работал Высоцкий, был постоянно под прессингом. Властям не нравилась его публицистичность, его демократизм. Они говорили, что это не театр, а трибуна.
И они, в общем, были правы. Потому что для Высоцкого сцена и была трибуной. Каждый его выход — это исповедь, это вопль, это боль, которую он невозможно было спрятать.
Но знаете, что самое страшное? Это не та ненависть, которая кричит. Это молчаливая ненависть, которая давит. Это когда люди вокруг относятся к тебе настороженно, когда ты чувствуешь, что ты чужой. Когда даже те, кто признавал твой талант, делали это тихо, исподтишка.
В театре были люди, которые не выносили Высоцкого. Кто-то ревновал к его популярности. Кто-то не понимал его. Кто-то просто боялся. Потому что быть рядом с таким человеком опасно. Его могут прижать, а ты пострадаешь вместе с ним.
И Высоцкий это чувствовал.
Личная жизнь: камень вместо сердца?
У Высоцкого было несколько браков. Первая жена — Изольда Жукова, его однокурсница. Потом Людмила Абрамова, с которой он прожил дольше и которая родила ему двух сыновей. И потом — Марина Влади, французская актриса, которая стала его музой и его погибелью одновременно.
Но вот какая штука: каждая из этих женщин боролась с одним и тем же. С тем, что Высоцкий был человеком, который не мог жить обычной жизнью. Он не мог быть довольным. Он должен был гореть.
Марина Влади рассказывала, как она «забыла обо всём на свете» рядом с ним. Это звучит красиво, но если подумать? Это звучит как ловушка. Ловушка, из которой никто не выходит живым.
Есть такой забавный факт из жизни Высоцкого. Когда он начал получать приличные гонорары, то стал организовывать в ресторане «дни раздачи денежных знаков». Просто так брал деньги и раздавал незнакомым людям.
Звучит как благородство? Может быть. Но мне кажется, что это был вопль отчаяния. Человек, у которого слишком много денег, но нет возможности купить то, что действительно нужно — признание, любовь, спокойствие. Он раздавал деньги, потому что они его пугали.
Потому что каждый рубль был следом крови его сердца. «Друзья», разумеется, с удовольствием брали эти деньги. Выстраивались в очередь. А потом, когда его не стало, вспомнили о долгах.
Скульптор Зураб Церетели был, кажется, единственным, кто отказался от «халявы». Когда друзья Высоцкого попытались вернуть ему долг уже после смерти поэта, Церетели сказал: «Когда умирает друг, в его семью деньги несут, а не выносят». Вот это да. Достойно сказано.
Как его убивали по кусочкам: последние годы
Последние годы жизни Высоцкого были кошмаром. Сначала алкоголь. Потом одна добрая медсестра решила, что лучше «помочь» ему избавиться от похмелья морфием. Хороший жест? Нет. Это было медленное убийство.
Марина Влади пыталась помочь. Мать Высоцкого пыталась помочь. Друзья? Друзья в основном наблюдали. А Высоцкий боролся. Боролся отчаянно. 25 июля 1979 года во время съёмок в Бухаре с ним случилась клиническая смерть. Её, кстати, показали в фильме «Высоцкий. Спасибо, что живой». Его спасли. Его вернули.
Но ровно через год, 25 июля 1980 года, уже никто не спешил его спасать.
Его мать потом рассказывала, что в шесть часов утра в её квартиру приходили люди. Сначала из КГБ. Потом из МВД. Все долго говорили с Нининой Максимовной. И только потом допустили инспектора уголовного розыска.
Вскрытие не было. Потому что вскрытие открыло бы правду. Правду про следы уколов. Правду про то, как система не спешила спасать своего мятежника, когда тот умирал.
Свидетельство о смерти выдали только через три дня, 31 июля, уже после похорон. В документе написали про «острую сердечно-сосудистую недостаточность» и «атеросклероз артерий». Как-то красиво, не правда ли? Очень научно. Очень убедительно. И совершенно ненадёжно.
Реаниматолог Федотов потом признавался, что это было «гениально организовано». Что «правда могла бы навредить всем».
Вот так вот.
После смерти: «Друзья» пришли, как вороны на падаль
25 июля 1980 года на похороны Высоцкого. В разгар московской Олимпиады вышла вся Москва. Девять километров очереди. Люди, которые слушали его песни, которых он спасал, которым он давал надежду. Люди, которые при его жизни были осторожны, потому что быть рядом с ним было опасно. Теперь они пришли.
Власть даже попыталась преградить дорогу. Грузовики припарковали на Котельнической набережной. Но люди просто отодвинули их. Солдаты не стали препятствовать. Потому что даже военные понимали: это не политический марш, это народное горе. Это люди, которые пришли попрощаться с тем, кого они потеряли.
Это был первый за десятилетия советской истории массовый стихийный протест. Но не политический протест. Протест чувства, протест боли.
Но вот странное дело: всё изменилось после его смерти. Те, кто молчал при жизни, начали говорить. Те, кто избегал его, теперь писали о нём.
Первый сборник поэзии Высоцкого «Нерв» вышел в 1981 году. С сильными цензурно-редакторскими искажениями, но всё равно вышел. Газеты, которые несколько лет назад называли его «безнравственностью», теперь стали говорить о его величии.
В 1987 году, в эпоху перестройки, ему посмертно присудили Государственную премию СССР. Ввели в школьную программу. Начали писать диссертации. В 1989 году открыли Центр-музей.
Те же люди, которые недавно писали, что он поёт «от имени и во имя преступников и людей порочных и неполноценных», теперь называли его классиком русской поэзии.
Но главное — семья была в раздоре
Знаете, что наиболее трагично? Его семья так и не смогла договориться даже о том, как почтить его память.
Марина Влади написала книгу. Она была честной, но в ней было многое искажено про его первую семью, про его детей, про его окружение. Никита (сын Высоцкого), позже сказал журналистам, что с Мариной у них произошла ссора. «Да, мне не нравится эта книга, да, там много несправедливости. Но по отношению к отцу это честная книга, — сказал он. — Я рекомендую её читать».
Но вот парадокс: он рекомендует книгу о человеке, автор которой конфликтует с его семьёй. Это как рекомендовать врача, которого ты готов задушить. Это боль, замороженная в словах.
Потом начались споры о памятнике. О том, как его увековечить. Однажды голову памятника заменили. Актёр Станислав Садальский тут же написал в Инстаграме, что это было неправильно, что на памятнике «откусили» голову.
Даже в смерти Высоцкий не нашёл мира.
Если честно, что случилось?
Может быть, система и не убивала барда напрямую. Может быть, морфий и его собственный организм справились бы с этим сами. Но вот что точно: система не спасала его, потому что ей это было выгодно. Неудобный поэт умер. Хлопот меньше.
А потом, когда было ясно, что он не вернётся, система его приватизировала. Присвоила себе. Сделала национальным достоянием. Потому что живой Высоцкий был опасен. А мёртвый классик — уже товар.
Его песни теперь поют в школах. Его цитируют интеллигенты. Его памятник стоит на кладбище, и люди приносят туда цветы. Всё правильно. Всё красиво. И всё мёртво.
Потому что Высоцкий был живым. Он был огнём. Он был болью, которую не прикрыть красивыми словами.
Печально, правда?
