В комнате повисла тишина из тех, что в старых фильмах обозначают словом «пауза», а на деле — «сейчас кто-то будет делать вид, что он тут ни при чём». Борис замер с кусочком котлеты на полпути ко рту, как памятник семейному миру, который только что треснул по шву. Егор уткнулся взглядом в салат, будто там срочно выросло откровение. А Карина — новенькая невестка, молодая, ухоженная и всегда слегка обиженная на жизнь — улыбнулась своей фирменной улыбкой: «Ой, ну Дина Ивановна, вы как скажете».
Дина смотрела на этот стол, как на поле боя, где её, по всем правилам военного искусства, пытаются взять измором. На столе стояли макароны, тарелка с нарезанным хлебом, селёдка, «оливье» в миске, которую Дина берегла «на праздники», и чайник, который кипел уже третий раз — потому что «Карина пьёт только свежий чай». И ещё стояла тарелка с печеньем, купленным по акции, но всё равно по цене, от которой у Дины каждый раз слегка дёргалась бровь.
Она не любила скандалы. Она любила порядок: чтобы ложки лежали ложками, носки — не на батарее, а в корзине, а разговоры о деньгах — не шёпотом на кухне, а вслух и по делу. Но сейчас внутри у неё всё скрипело, как дверца старого шкафа: давно пора смазать, а некому, потому что все ждут, что Дина сама и смазку купит, и отвертку найдёт, и ещё при этом будет улыбаться.
— Дин… — Борис начал тихо, тем самым голосом, которым мужчины обычно говорят «давай не при людях», даже если «люди» — это собственный сын с женой и родная сестра Бориса Зоя, которая сидела тут же, у окна, и делала вид, что она «просто на чай зашла».
— А что «Дин»? — Дина даже не повысила голос, и от этого её слова прозвучали страшнее. — Вы мне тут устроили кружок по интересам: «Дина и её бесплатные услуги». Я вам не столовка. И не домработница. И не… — она хотела сказать «спонсор», но проглотила: слово было неприятное, как холодный чай.
Зоя сразу оживилась.
— Ой, ну ты тоже… Мы же семья. Мы же по-людски. Егор с Кариной молодые, им тяжело. Сейчас такие времена, что…
«Такие времена» Дина слышала всю жизнь. Когда она была молодая — «такие времена». Когда родила — «такие времена». Когда хоронила мать — «такие времена». А когда она в пятьдесят с хвостиком наконец выдохнула и решила пожить спокойно, оказалось, что времена опять такие, что жить спокойно — это почти неприлично.
Если честно, Дина не собиралась никакие новые времена обслуживать. Она собиралась обслуживать себя: купить нормальную сковородку, заменить кран и, может, наконец сходить к стоматологу, потому что «потом» у неё было растянуто на десятилетия.
Но всё началось не сегодня. Сегодня просто бахнуло.
Два месяца назад Борис пришёл с тем выражением лица, которое у него всегда было, когда он приносил домой новости, за которые извиняться вроде бы не надо, но очень хочется.
— Дин, тут Егор… — и замялся. — У них с Кариной… Ну, временно. На пару месяцев. Пока они… встанут на ноги.
Дина тогда стояла у раковины. Вода была горячая через раз, потому что «счёт за коммуналку опять вырос», а дома в этот момент пахло супом и порошком для стирки — смесь, которую она называла «аромат семейного счастья». На плите булькало, в комнате работал телевизор, и там кто-то из старого кино говорил что-то про то, что «главное — чтобы человек был хороший».
Дина вытерла руки полотенцем, которое она стирала отдельно, «чтобы не было этого серого вида», и спросила спокойно:
— Временно — это сколько?
— Ну… — Борис посмотрел в сторону. — Месяца два. Может, три.
Дина внутренне прикинула: три месяца — это дополнительные расходы на еду, воду, свет. Это утро в очереди в ванную. Это новые привычки в доме, а привычки, как известно, хуже тараканов: их не выведешь тапком.
Но Борис стоял, как школьник, который просит оставить щенка. И щенок — это взрослый сын, которому тридцать с хвостиком и который уже давно должен был научиться жить отдельно.
— Ладно, — сказала Дина тогда. — Но по правилам. У меня не санаторий. Еда — совместно, но закупки по чекам и пополам. Коммуналка — добавка. И ещё: я не готовлю на пятерых ежедневно как в ресторане.
— Конечно! — оживился Борис, словно услышал не условия, а «пожалуйста, приводите всех родственников и живите тут, пока вам не надоест». — Они хорошие. Карина вообще умница.
«Умница» приехала через два дня с двумя чемоданами, коробкой с кружками, какими-то баночками, косметичкой размером с Динину кастрюлю и кольцевой лампой, которую она поставила на кухонный стол так уверенно, будто Дина подписала акт передачи кухни в аренду.
— Ой, как у вас уютно, — сказала Карина и погладила взглядом шкафчики. — Тут прям… вайб.
Дина не знала, что такое «вайб», но по интонации поняла: это когда в твоём доме уже мысленно переставили мебель.
Егор вошёл следом. В руках у него была сумка с инструментами — показательное выступление, мол, он не просто так, он будет помогать.
— Мам Дин, — сказал он, потому что назвать её «мама» язык не поворачивался, но и «Дина Ивановна» было как-то официально. — Мы ненадолго. Я сейчас работу найду, Карина тоже… Мы тут тихо.
И в этот момент Дина почему-то вспомнила поговорку про «тихо» и «омут». Её жизнь не была омутом, но тихой она любила её именно поэтому.
Первую неделю они действительно были тихими. Ну как тихими — у молодых всё тихо, пока не начнут «обустраиваться». Они ели осторожно, мыли за собой чашки через раз, и Карина иногда даже говорила «спасибо» таким голосом, будто это слово ей выдали по талонам.
А потом началось.
Сначала исчезли Динины полотенца. Не совсем исчезли — они переместились в ванную и стали общими. Дина нашла своё любимое, белое с голубой полоской, на полу возле стиралки. Оно было мокрое и пахло не домом, а чем-то чужим, вроде дешёвого геля.
— Карина, — спросила Дина ровно, — это полотенце зачем на полу?
Карина выглянула из комнаты с телефоном в руке.
— Ой, я не заметила. Я думала, оно для рук. Оно же висит.
«Оно висит», — мысленно повторила Дина. — «И я тоже, видимо, вишу где-то между “хозяйка” и “обслуживающий персонал”».
Потом пошли носки. Носки были везде: на сушилке, на стуле, возле дивана. И это были не Борисовы носки — Борис, как ни странно, умел хотя бы складывать их в один угол. Это были молодёжные носки: короткие, как намёк на порядок, и пахли они так, будто в них пробежали марафон и тут же решили «отдохнуть».
Дина молчала. Она вообще была из тех женщин, которые сначала молчат, потом терпят, потом опять молчат, а потом внезапно делают так, что все удивляются: «А чего она сразу не сказала?»
Она говорила. Просто никто не слушал. Потому что Дина говорила спокойно, а спокойно — значит не важно.
Ещё через неделю на кухне появились странные продукты. Семена чиа. Какие-то хлебцы. Банки с надписями «без». В холодильнике вместо нормального масла поселился какой-то крем «для тостов», который на вкус был как обида, размазанная по хлебу.
— Это моё, — сказала Карина, раскладывая свои упаковки на полке Дины. — Я на правильном питании. И ещё я буду снимать.
— Снимать что? — не поняла Дина.
— Контент. Еда, быт. Людям нравится… домашнее.
Дина посмотрела на свою кухню. На плиту, на которой она варила суп. На стол, который она протирала по три раза. На половник с облезшей ручкой, который она всё хотела заменить, но «пока и так сойдёт». И вдруг поняла: её «домашнее» собираются превратить в чью-то картинку.
— Только без меня, — сказала Дина. — Я в кадр не хочу.
— Да вы что! — Карина всплеснула руками, словно Дина отказалась от главной роли в сериале. — Наоборот, это же ваш шарм! Люди любят настоящих. Вы такая… фактурная.
«Фактурная», — повторила Дина про себя. Она знала, что фактура — это ткань. И, видимо, её собирались использовать как материал.
Егор в этот момент сидел в комнате и что-то делал на ноутбуке. Он вообще очень много «что-то делал»: искал работу, общался, составлял резюме. На деле это выглядело так: с утра кофе, потом разговоры, потом опять кофе, потом «мам Дин, а что у нас есть поесть?»
Дина в магазине начала оставлять больше денег. Не чуть-чуть, а заметно. Раньше она брала курицу, крупы, овощи, иногда сладкое к чаю. Теперь к этому добавились йогурты, которые стоили как небольшая радость, сыр, который исчезал за вечер, и кофе, который у Карины был «без этого никак».
Она разложила чеки на столе, как карты.
— Вот, — сказала Дина Борису вечером. — Смотри. Раньше я укладывалась в одну сумму. Теперь в другую. Нам надо делить.
Борис посмотрел, вздохнул и сказал:
— Да они отдадут. У Егора сейчас… переходный период.
Переходный период у взрослого мужчины — вещь удобная. Можно годами переходить и всё время быть на пороге новой жизни, не заходя в неё.
Дина всё же решила говорить напрямую.
— Егор, — сказала она утром, пока Карина красилась в ванной и занимала её на сорок минут, — давай так: продукты и коммуналка — пополам. Сразу. Не потом.
Егор улыбнулся, как улыбаются люди, которые уверены, что их пожалеют.
— Мам Дин, ну конечно. Просто сейчас так совпало… Я вот буквально на днях…
— На днях — это когда? — спросила Дина.
— Ну… — Егор почесал затылок. — Скоро.
Слово «скоро» Дина ненавидела. Оно было как обещание ремонта: вроде бы оно есть, но жить всё равно в пыли.
А потом появился новый элемент — Зоя.
Зоя была сестрой Бориса. Женщина с вечным азартом в глазах, которая считала, что любые проблемы решаются идеей. Причём идеей чужой ценой. Она приходила «на минутку», садилась, оглядывала кухню и начинала:
— Динка, ты знаешь, какие сейчас возможности? Вот ты готовишь — пальчики оближешь. А люди сейчас за домашнее готовы платить. Не то что там эти… полуфабрикаты.
Дина сдерживалась.
— Зоя, я готовлю потому что мне надо, — отвечала она. — Я не собираюсь из этого делать работу.
— Да кто тебе говорит работу? — оживлялась Зоя. — Это же для семьи! Егор с Кариной молодые. Пусть раскрутятся. А ты просто поможешь. Тебе что, трудно котлет на пару штук больше сделать?
«На пару штук больше» в переводе на реальность означало: купить больше мяса, стоять у плиты дольше, мыть больше посуды и слушать потом, что «надо поменьше соли, потому что подписчики любят полезное».
Дина впервые ощутила странное чувство: её дом перестал быть домом. Он стал чем-то вроде проходного двора, где у каждого — планы, а у неё — обязанности.
Стычки были мелкие, но регулярные, как капающая труба, от которой сходят с ума ночью.
Карина оставляла чашки в раковине «на потом». Егор включал телевизор так, что соседям, наверное, тоже было слышно. Борис стал просить Дину «не придираться», потому что «они же молодые». Зоя приносила какие-то контейнеры и говорила: «Вот, пригодятся, будем раскладывать».
И однажды Дина обнаружила в холодильнике миску с фаршем.
— Это что? — спросила она.
Карина выглянула, сияя.
— Ой, это на завтра. Мы заказ получили. Я в комментариях написала, что у нас будут домашние котлеты. Настоящие, как у вас.
— Кто «у нас»? — уточнила Дина.
Карина даже не смутилась.
— Ну как кто — мы. Семья. Я же сказала, людям нравится, когда по-домашнему. А вы делаете так вкусно. Я сниму процесс, это будет… ну, прям как в кино.
Дина посмотрела на фарш. Потом на Кариныны ногти. Потом на свою раковину, в которой стояла сковородка, кастрюля и две тарелки, потому что никто их не помыл с ужина.
И подумала: «В кино, значит. Там, где все улыбаются, а за кадром кто-то таскает кастрюли».
— Карина, — сказала Дина, — я не обещала никакие котлеты никому.
— Да ладно вам! — Карина засмеялась так, будто Дина шутит. — Это же не сложно. Я помогу.
Дина уже знала, что «я помогу» у Карины означает: постоять рядом с телефоном и сказать «Ой, как аппетитно!» пока Дина стоит у плиты.
На следующий день Дина всё же приготовила. Потому что она была воспитана так, что если уж начато, то надо довести до конца, иначе будет стыдно. И потому что где-то глубоко внутри у неё сидел тот самый внутренний голос: «Ну ты же старшая, ты же мудрее».
Она приготовила. Котлеты получились хорошие. Карина сняла видео, сделала фото, выложила, и к вечеру пришло ещё несколько сообщений: «А можно нам на пятницу?» и «А вы доставляете?»
— Видите! — торжествовала Карина. — Я же говорила. Это может быть нашим делом.
«Нашим», — снова подумала Дина. — «Моими руками и их словами».
В пятницу Зоя пришла с сумкой и принесла ещё мяса.
— Я купила, — сказала она. — Потом разберёмся.
Дина насторожилась.
— В смысле «потом»?
— Ну ты же понимаешь, — Зоя махнула рукой. — Сейчас главное — раскрутиться. А там уже доход пойдёт.
Дина хотела спросить: «А на какие деньги вы раскручиваетесь?», но промолчала. Потому что ответ был очевиден: на её продукты, её газ, её электричество и её нервы.
Параллельно Борису понадобились «срочно» деньги на что-то для машины. Егор попросил «в долг» на пару тысяч «до понедельника». Карина купила себе новую кофеварку и сказала, что «она сама за неё платила», но поставила её на Динину столешницу, сдвинув Динину хлебницу и банку с крупой.
— У нас места мало, — сказала Карина. — Надо рационально.
Рационально. В доме, где Дина сорок лет всё ставила по привычке, появился человек, который за неделю решил «оптимизировать» её жизнь.
Дина пыталась говорить с Борисом вечерами. Когда молодые уходили в комнату, закрывали дверь и хихикали над телефоном.
— Борис, — говорила Дина, убирая со стола. — Это уже не «временно». Они тут хозяйничают. Они делают из моей кухни… площадку.
— Да ладно, — устало отвечал Борис. — Ты преувеличиваешь. Они же не плохие.
— Плохие — это не обязательно, — тихо говорила Дина. — Плохие — это когда человек специально. А тут… удобно. Им удобно. И всё.
Борис вздыхал и повторял:
— Потерпи. Скоро они съедут.
Слово «потерпи» Дина тоже не любила. Оно было как тряпка, которой затыкают течь: вроде бы не капает на пол, но всё равно мокро и противно.
Единственным человеком, который Дину по-настоящему понимал, была соседка Раиса Ивановна. Она приходила иногда «на пару минут», приносила то банку варенья, то пакет с яблоками, и садилась на кухне, как на трибуну.
— Диночка, — говорила Раиса Ивановна, — ты смотри. Молодёжь сейчас ушлая. Им кажется, что старшие — это бесплатный сервис. Типа как раньше: «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». Только теперь «колхозное» — это ты.
Дина усмехалась.
— Раиса Ивановна, я же не хочу ругаться. Я просто хочу жить.
— А ты думаешь, они хотят ругаться? — Раиса Ивановна прищуривалась. — Они хотят жить за чужой счёт. И желательно без лишних разговоров.
В тот вечер, когда прозвучала та самая фраза за ужином, всё было красиво подготовлено — не Диной, конечно, а Кариной. Карина решила сделать «семейный ужин» и «объявление». Она даже поставила свечку на стол, и свечка пахла ванилью так, что Дине казалось: сейчас из кухни выйдет режиссёр и скажет: «Снимаем!»
— Мы хотим вам сказать, — начала Карина, когда все сели. — Мы тут подумали… и решили сделать это по-взрослому.
Дина насторожилась. «По-взрослому» от людей, которые не моют за собой чашку, звучит тревожно.
— Мы будем расширяться, — сказал Егор и посмотрел на отца. — Пап, ты же понимаешь. Сейчас можно работать на себя. Мы уже нашли несколько постоянных заказов.
Зоя сияла, как будто это она родила не Егора, а целый бизнес-план.
— Я же говорила! — вставила она. — Я же видела перспективу!
Борис улыбнулся осторожно.
— Ну… молодцы.
Карина продолжила:
— Только нам нужно… ну, чтобы всё было официально. Нам нужен холодильник побольше, морозилка, контейнеры. И ещё хорошо бы миксер мощный. И мы подумали: если оформить на Дину Ивановну, будет проще.
Дина медленно положила вилку.
— Что значит «оформить на меня»?
Карина даже не заметила опасности.
— Ну, вы же… у вас всё чисто, вы надёжная. А нам могут не сразу… ну, вы понимаете. И ещё можно взять в рассрочку. Там проценты небольшие, но всё равно.
Дина посмотрела на Бориса. Борис отвёл глаза. Это был тот самый момент, когда она поняла: он уже знал. И, скорее всего, уже был согласен. Потому что «детям надо помочь».
— Подождите, — сказала Дина, и голос у неё стал таким ровным, что Зоя даже перестала улыбаться. — То есть вы хотите, чтобы я взяла на себя платежи за вашу технику?
— Да не «взяла»! — быстро сказала Карина. — Мы же будем платить. Это формальность. Вы что, нам не доверяете?
Дина услышала внутри себя знакомую интонацию: если ты откажешь — ты плохая. Если согласишься — ты удобная. И тут как раз проявляется вся «кухонная философия»: люди любят справедливость, пока она не требует от них мыть посуду.
— Доверие — это когда чашку помыли без напоминания, — сказала Дина. — А не когда на меня платежи вешают.
Егор вмешался, уже с раздражением.
— Дина Ивановна, ну чего вы… Мы же не чужие. Мы же в одной семье. Вы же понимаете, как сейчас трудно.
И тут у Дины в голове всплыла реплика из старого кино: «Какая гадость эта ваша…» — и она едва не рассмеялась от абсурдности. Только гадость была не рыба. Гадость была в том, как ловко взрослые люди делали вид, что её труд и её спокойствие — это ресурс, который можно брать без спроса.
— Я понимаю, — сказала Дина. — Я всё прекрасно понимаю. Я понимаю, что вы хотите жить красиво, а чтобы это было удобно — нужна я. Только я в этом фильме не снималась.
Зоя всплеснула руками:
— Дина, ну ты чего! Мы же не просим тебя полы мыть!
Дина повернулась к ней.
— А кто их моет, Зоя? Фея? — спросила она. — Кто после ваших «съёмок» оттирает плиту? Кто выносит мусор, который вы копите, потому что «пакет ещё не полный»? Кто утром встаёт раньше, чтобы сварить суп, потому что вы потом будете «заняты»?
Карина попыталась улыбнуться.
— Мы можем составить график.
— График, — повторила Дина. — Конечно. У нас теперь всё по графику. Мой дом, мой газ, мои кастрюли — и ваш график.
Егор раздражённо откинулся на стуле.
— Ну раз вы так… Тогда мы как-нибудь сами.
— Вот именно, — сказала Дина, и в этот момент её внутри будто отпустило. — Сами. С завтрашнего дня — сами.
Борис наконец поднял глаза.
— Дина, ты чего…
И вот тогда она сказала ту самую фразу. Не с истерикой. Не с плачем. А спокойно, по-деловому, как говорят в очереди: «Женщина, вы за мной не занимали».
После ужина они ещё посидели в тишине. Карина демонстративно убрала тарелку в раковину и оставила её там, как финальный аккорд. Егор ушёл в комнату, хлопнув дверью так, что у Дины дрогнула шторка. Зоя быстро собралась, бормоча что-то про «нервы» и «неблагодарность».
Борис остался на кухне. Он сидел, как человек, который вдруг понял, что у него под ногами не ковёр, а тонкий лёд.
— Ты серьёзно? — спросил он тихо.
Дина поставила чайник. Ей хотелось чая — не потому что она любила чай именно в этот момент, а потому что чайник давал занятие рукам. А когда руки заняты, сердце не так лезет в горло.
— Серьёзно, — сказала она. — Я устала. Я не железная. И я не молодею.
Борис вздохнул.
— Но это же Егор… мой сын.
— А я кто? — спросила Дина. — Я тебе кто, Борис? Жена или бесплатное приложение к твоей семье?
Борис помолчал. Он не был плохим. Он просто был из тех мужчин, которые считают, что если не вмешиваться, то всё само как-нибудь рассосётся. Только у женщин почему-то не рассасывалось никогда. У женщин почему-то всё копилось.
— Что ты хочешь? — спросил Борис, и в голосе его прозвучало что-то похожее на страх.
Дина посмотрела на него и вдруг поняла: она хочет не мести. Не скандала. Она хочет тишины. Той тишины, которая бывает дома, когда он действительно твой.
— Я хочу порядок, — сказала Дина. — И справедливость. И чтобы меня перестали использовать.
На следующий день Дина сделала то, что удивило всех.
Она не устроила истерику. Она не читала нотаций. Она просто села утром за стол, достала тетрадь в клеточку — ту самую, где она записывала расходы — и написала сверху: «Правила дома».
Карина вышла на кухню в халате, с телефоном.
— Ой, что это? — спросила она, заглядывая в тетрадь, как в чужой кошелёк.
— Это, — сказала Дина, — новые условия. Раз вы решили жить по-взрослому, давайте.
Она прочитала вслух, спокойно, как объявление в поликлинике:
— Коммунальные расходы делятся на всех взрослых. Сумма — такая-то, вносится до пятого числа. Продукты покупаем по списку, чеки складываем сюда. Готовим по очереди. Посуда — сразу после еды. Кухня для «съёмок» — только с моего согласия и после уборки. И самое главное: никаких рассрочек и кредитов на моё имя.
Егор вышел следом, сонный, раздражённый.
— Это что, договор? — усмехнулся он.
— Это реальность, — сказала Дина. — Вы же хотели официально.
Карина сделала лицо, как у актрисы, которой дали роль без текста.
— Дина Ивановна, ну вы прям… как в учреждении.
— Учреждение у нас теперь тут, — сказала Дина и кивнула на раковину, где стояла вчерашняя тарелка. — Учреждение по переработке моего терпения.
Егор сел и сказал, уже более грубо:
— Пап, ты это видишь?
Борис вошёл на кухню. Он явно надеялся, что «всё пройдёт», но увидел тетрадь, увидел Дину и понял, что не пройдёт. И в этот момент Дина решила сделать следующий шаг.
— И ещё, — добавила она. — С сегодняшнего дня я не готовлю на всех каждый день. Я готовлю на себя и Бориса. Хотите — готовьте. Хотите — заказывайте. Хотите — ешьте свои хлебцы.
Карина открыла рот.
— Но как же… мы же… у нас заказы.
— Ваши заказы — ваши заботы, — сказала Дина. — Я никому ничего не обещала.
Карина попыталась перейти на ласку.
— Дина Ивановна, ну вы же понимаете, это шанс. Мы же все выиграем.
Дина посмотрела на неё и подумала, что молодость — это прекрасное время, когда кажется, что весь мир обязан участвовать в твоих шансах. А зрелость — это когда ты наконец понимаешь: никто не обязан. Даже ты сама — не обязана.
— Я уже достаточно выигрывала, — сказала Дина. — Я выиграла право жить спокойно. И я его не отдам.
Начался период, который Дина потом называла «домашняя реформа».
Первые три дня молодые демонстративно молчали. Они делали вид, что Дина — капризная, и что «всё это пройдёт». Карина хлопала шкафчиками, Егор вздыхал так, будто его заставили работать на шахте. Зоя звонила Борису и говорила шёпотом, но так громко, что Дина слышала:
— Она у тебя совсем… Ну нельзя же так с молодыми. Ты мужчина или кто?
Дина в этот момент мыла пол. Медленно. С наслаждением. Потому что впервые за два месяца она мыла пол не в злости, а в уверенности.
На четвертый день Егор принёс деньги. Небольшую сумму, но принёс.
— Вот, — сказал он, не глядя на Дину. — За коммуналку.
Дина взяла молча. Не потому что она победила, а потому что так и должно быть. И ей почему-то стало не радостно, а спокойно. Как когда наконец закрываешь дверцу шкафа, которая давно не закрывалась.
Карина пыталась готовить. Это выглядело как эксперимент. Она открывала холодильник, смотрела на продукты, как на загадку, и спрашивала:
— А где у вас… ну… что-то для вкуса?
Дина пожимала плечами.
— В голове, — отвечала она. — И в опыте.
Карина не оценила. Она сделала какую-то кашу, которая пахла так, будто продукты сами не договорились, что они теперь блюдо. Егор съел молча. Потом они заказали доставку, и коробки заняли половину стола.
Дина молчала. Пусть. Это их деньги. Их выбор. Их жизнь.
Но настоящий поворот случился через неделю.
В дверь позвонили. Дина открыла — на пороге стоял мужчина с папкой.
— Добрый день, — сказал он. — Это по поводу жалобы на шум и использование жилого помещения… — он посмотрел в бумагу. — Для коммерческой деятельности.
Карина в комнате замерла. Егор вышел в коридор.
— Это кто жаловался? — спросил он резко.
Раиса Ивановна в этот момент как раз шла по лестнице с пакетами и остановилась рядом, будто случайно.
— Ой, — сказала она, — а что, у нас тут теперь производство? А я думаю, чего это у вас вечерами то свет, то беготня, то какие-то люди приходят.
Карина побледнела.
Оказалось, что их «заказы» привели к тому, что пару раз к подъезду подъезжали люди, забирали пакеты, и соседям это не понравилось. И кто-то — не Дина, нет — написал жалобу. Жизнь сама иногда делает работу за тебя.
Дина посмотрела на Бориса. Борис посмотрел на Дину. И в этих взглядах было то, чего раньше не было: понимание, что игра стала взрослой. И что «семейное» теперь имеет последствия.
Карина начала говорить быстро:
— Это недоразумение. Мы просто… готовим. Для друзей.
Мужчина с папкой был вежлив.
— Я не буду сейчас спорить. Я просто фиксирую. Если будет повторяться, будут меры. И ещё: если в квартире проживают дополнительные жильцы, это влияет на начисления. Это тоже надо оформлять.
Егор сжал челюсть.
Зоя в этот же вечер позвонила Борису с криком:
— Ты видел?! Вы довели! Это всё Дина со своими правилами! Соседи теперь на вас!
Дина слушала из кухни и думала, что это, конечно, прекрасно: когда ты наконец перестаёшь быть удобной, виноватой тебя делают моментально. Как будто удобство — это твоя обязанность по паспорту.
После визита «с папкой» Карина стала тише. Егор тоже. Потому что вдруг оказалось: взрослость — это не кольцевая лампа и слово «контент». Взрослость — это ответственность и бумаги, которые не хочется подписывать.
Через два дня за ужином Борис сказал:
— Егор, вам надо решать вопрос с жильём.
Егор поднял глаза.
— Пап, ты серьёзно?
— Серьёзно, — сказал Борис, и Дина впервые за долгое время услышала в его голосе мужскую твёрдость, а не привычное «как-нибудь». — Вы хотели по-взрослому. Значит, давайте. Два месяца прошло. Пора.
Карина вспыхнула:
— Это из-за неё, да? — она кивнула на Дину. — Она настроила вас!
Дина не выдержала и усмехнулась. Смешно было не от радости, а от того, насколько предсказуемо всё. В любом семейном конфликте виноват тот, кто больше не хочет тянуть.
— Карина, — сказала Дина спокойно, — я никого не настраивала. Я просто перестала молча тащить.
Карина вскочила.
— Вы всегда так! Вы всё контролируете! Вам всё не так!
— Мне не так, когда меня используют, — ответила Дина. — Это нормально.
Егор посмотрел на отца, потом на Дину. И вдруг сказал то, чего Дина не ожидала.
— Я думал, ты… ну… ты потерпишь. Ты же всегда терпела.
Дина почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Не больно, а обидно. Вот оно, признание. Они рассчитывали не на любовь, не на понимание. Они рассчитывали на её привычку терпеть.
— Вот видишь, — сказала Дина тихо. — А я устала быть удобной.
На следующий день Карина собрала часть вещей и ушла «к подруге». Егор остался, сидел молча, курил на балконе, хотя Дина терпеть не могла запах. Борис ходил по квартире, как человек, который впервые понял: семья — это не только «помочь», но и «не разрушить».
Вечером Борис сел рядом с Диной на кухне. На столе стояли две чашки чая. Раковина была чистая — впервые за долгое время. Дина поймала себя на том, что ей приятно смотреть на пустую раковину. Как на чистую совесть.
— Прости, — сказал Борис. Сказал просто, без театра. — Я… думал, само.
— Само бывает только в сказках, — ответила Дина. — И то там потом кто-нибудь плачет.
Борис кивнул.
— Я поговорю с Егором. По-мужски.
Дина посмотрела на него и вдруг вспомнила, как они познакомились. Она тогда уже была взрослая женщина, не девочка. Она не искала принца. Она искала нормального человека, с которым можно жить без лишних качелей. И Борис был таким. Только вот у «нормального человека» всегда есть слабое место. У Бориса это был сын.
Егор съехал через две недели. Не красиво, не громко. Просто однажды утром он вынес сумки, сказал сухо:
— Ладно. Спасибо.
И ушёл. Карина не пришла. Наверное, ей было стыдно. Или не стыдно — просто неудобно возвращаться туда, где тебя перестали обслуживать.
Зоя ещё звонила пару раз, бросала в трубку что-то про «старость» и «эгоизм», но Дина уже слушала это как радио: шумит и шумит.
Через месяц Егор позвонил Борису и сказал, что устроился. Потом ещё через месяц — что они с Кариной сняли квартиру поменьше, «пока так». Борис радовался, как ребёнок: «Ну вот, видишь! Всё наладилось».
Дина слушала и думала: да, наладилось. Только не «само». А потому что кто-то перестал быть бесплатной опорой.
Однажды вечером, когда они с Борисом ужинали вдвоём — простые макароны, котлета, салат из огурцов — Борис вдруг сказал:
— А знаешь… дома стало… тихо.
— Тихо, — согласилась Дина. — Как должно быть.
Она посмотрела на кухню. На чистую плиту. На аккуратно сложенные полотенца. На стол без чужих баночек и ламп. И подумала, что справедливость иногда выглядит очень просто: ты не служишь, и тебя не заставляют служить.
А потом добавила про себя, с той самой кухонной мудростью, которую никто не любит слушать вовремя:
«Семья — это когда друг другу помогают. А когда один помогает, а остальные привыкают — это уже не семья. Это сервис. И отключать его приходится вручную».
