Все началось с простой арифметики. Холодной, как кафель в ванной.
Они сидели на кухне, калькулятор лежал между ними как пистолет.
— Смотри, Макс, — Ксюша тыкала ухоженным ногтем в экран. — Твоя зарплата — пятьдесят. Моя — восемьдесят плюс бонусы. Няня стоит тридцать. Если ты садишься с Тимкой, мы в плюсе на тридцатку. Если я сажусь — мы в ж…. Логично?
Логично. Максима сократили неделю назад. «Оптимизация штата», — сказал жирный HR-директор, пряча глаза. Рынок труда лежал в коме. Вакансий — ноль.
— Логично, Ксюш, — кивнул Максим. — Но я же… мужик.
— Ой, да брось ты эти домостроевские замашки! — фыркнула жена. — Мы современные люди. В Швеции все папы в декрете сидят. Посидишь полгодика, пока Тимка в сад не пойдет, заодно отдохнешь от офисного террариума.
«Отдохнешь». Ха.
Первый месяц Максим держался бодрячком. Он даже завел блог в Инстаграме под ником «Папа может», постил фотки с коляской и писал смешные посты про смену подгузников. Лайки капали, Ксюша приходила с работы, целовала его в небритую щеку и говорила: «Ты мой герой».
Ад начался на третий месяц…
День сурка превратился в день невыспавшегося сурка.
7:00 — подъем под крик «А-а-а!». Каша, размазанная по столу. Прогулка под дождем, потому что «ребенку нужен воздух». Магазин, где он, здоровый лось, выбирает кабачковое пюре по акции. Стирка. Глажка. Уборка игрушек, которые размножаются почкованием.
Максим перестал бриться. Зачем? Тимке все равно, а Ксюша…
Ксюша приходила домой в девять вечера. Она влетала в квартиру, благоухая «Шанелью» и успехом. Цокала каблуками по ламинату, который Максим драил два часа назад (и который уже был заляпан соком).
— Фух, ну и денек! — выдыхала она, скидывая туфли. — Макс, представляешь, мы тендер выиграли! Я Петрова уделала! Шеф сказал, премия будет бомбическая. Есть че пожрать?
— Котлеты. Гречка.
— Опять гречка? — она морщила носик. — Ладно. Слушай, а у меня рубашка белая чистая есть? Завтра встреча с випами.
— Постирал, но не погладил. Не успел, Тимка зубами весь день хныкал…
Она смотрела на него. Не со злостью. Хуже. С разочарованием. Как смотрят на сломавшийся тостер.
— Ладно, сама поглажу. Ты же устал. Ты же с ребенком.
В её голосе прозвучал сарказм. Тонкий, как лезвие.
Максим начал замечать перемены. Сначала она перестала с ним советоваться. Раньше они обсуждали новости, политику, кино. Теперь её интересовало только: «Покакал? Поел? Температуры нет?». Он стал функцией. Приложением к ребенку.
Потом исчезла близость.
— Макс, я ваще никакая, — говорила она, отворачиваясь к стенке. — У меня завтра отчет. Давай в выходные?
Но в выходные она «отсыпалась» или уезжала на маникюр/педикюр/массаж.
— Мне надо выглядеть презентабельно, я лицо компании! — оправдывалась она. — А ты… ну, тебе-то зачем? Тебя только кассирша в «Пятерочке» видит.
Это был удар под дых.
Максим посмотрел на себя в зеркало. Растянутые треники с вытянутыми коленками. Футболка с пятном от борща. Живот, нависший над ремнем (доедать детские каши — зло). Потухший взгляд.
Он превратился в бабу. В ту самую стереотипную, замученную тетку в халате, от которой гуляют мужья. Только он был мужиком.
Однажды он попытался поговорить.
— Ксюш, мне тяжело. Я тупею. Я хочу на работу.
Она оторвалась от ноутбука (работала дома даже в воскресенье):
— Макс, ну какая работа? Кто тебя сейчас возьмет? Рынок стоит. А няня стоит, как ведро черной икры в голодный год. Потерпи еще годик. У нас ипотека, забыл? Моей зарплаты на все хватает. Ты же у меня надежный тыл. Моя хозяюшка…
Она потрепала его по щеке. Не как мужа. Как любимого лабрадора.
«Хозяюшка».
Внутри Максима что-то хрустнуло…
Финал наступил в пятницу. У Ксюши был день рождения.
Максим решил: «Все. Хватит быть тряпкой. Я мужик или где?».
Он отвез Тимку к теще на пару часов (умолял неделю). Выдраил квартиру. Приготовил ужин — не гречку, а стейки (мясо купил на заначку). Купил цветы. Достал свой старый костюм, в который влез с трудом, но влез же. Побрился до синевы.
Он ждал её к семи.
Она пришла в одиннадцать.
Пьяная. Веселая. С охапкой цветов, которые стоили дороже, чем весь его гардероб.
Ее подвез коллега — Максим видел в окно, как она смеялась, выходя из его «БМВ».
Она ввалилась в квартиру, напевая что-то из Лепса.
— О-о-о! — протянула она, увидев Максима в костюме при свечах. — Мася! Ты чего вырядился? У нас что, похороны?
— У тебя день рождения, Ксюш, — глухо сказал он. Стейки на столе давно превратились в холодные подошвы.
— Ой, блин! Точно! — она хлопнула себя по лбу. — А мы с отделом в караоке завалились! Шеф проставлялся за тендер! Слушай, там так круто было! Я «Императрицу» пела!
Она прошла на кухню, взяла кусок холодного мяса руками, откусила.
— М-м, жестковато. Но ты старался. Спасибо, Мась.
Она полезла целоваться. От неё пахло дорогим вином, чужими сигаретами и той жизнью, в которой Максиму места не было.
Он отстранился.
— Я не Мася, — сказал он.
— А кто? — она хихикнула, сбрасывая туфли. — Максим Олегович? Грозный директор памперсов?
— Я твой муж, Ксюша. Которого ты превратила в прислугу.
— Ой, началось! — она закатила глаза. — Опять нытье? «Я устал, меня не ценят»? Макс, ты живешь на всем готовом! Я пашу как лошадь, ипотеку гашу, машину заправляю! А ты сидишь дома в тепле! И еще смеешь мне претензии кидать?
— Я сижу с ТВОИМ сыном! — заорал он. — Я ему ж… мою пять раз в день! Я забыл, как живые люди выглядят! А ты… ты приезжаешь на машине коллеги и ржешь надо мной?
— Потому что ты смешной! — выкрикнула она. Лицо её перекосилось, маска успешной леди слетела. — Посмотри на себя! Ты же разжирел! Ты нудный! Ты душный! С тобой не о чем говорить, кроме того, что с ребенком! Я смотрю на своих коллег — они мужики! Хищники! А ты… ты домашний тапочек. Удобный, старый, но только спать с тапочком не хочется!
Тишина.
Слова повисли в воздухе, тяжелые, как кирпичи.
Максим стоял, сжимая кулаки. Ему хотелось ударить. Не её. Стену. Зеркало. Себя.
Всё, что она сказала — правда. Жестокая, пьяная правда.
Он молча снял пиджак. Повесил на стул.
— Спасибо за честность, Ксюш.
— Да пожалуйста! — она махнула рукой. — Я спать. Завтра голова болеть будет. Таблеточка на утро есть? А, ну конечно есть, ты же хозяюшка.
Она ушла в спальню, хлопнув дверью.
Максим остался один. Свечи догорели.
Он достал телефон. Открыл список контактов. Нашел номер бывшего однокурсника, который сейчас крутился в логистике. Он звонил полгода назад, предлагал работу — водителем-экспедитором. Сутки через двое. Зарплата — слезы, работа — ад, таскать коробки. Максим тогда отказался. Гордость не позволила.
Он нажал вызов. Гудки шли долго.
— Алло? Макс? Ты чего в ночи? Случилось че? — голос был заспанный.
— Сань, вакансия водилы еще свободна?
— Ну… да. Но там же жесть, Макс. Спина отвалится.
— Плевать. Я выйду. В понедельник.
— Окей. Подъезжай на базу к восьми.
Максим положил трубку.
Он подошел к окну. Внизу, в свете фонаря, стояла «БМВ» того коллеги.
Завтра будет скандал. Ксюша будет орать: «Куда ты денешь ребенка?! Кто будет сидеть?! Няня — это дорого!».
Плевать. Пусть ищет няню. Пусть берет отпуск. Пусть мать вызывает.
Он больше не будет удобным.
Он пойдет таскать коробки. Он будет пахнуть потом и бензином, а не детской присыпкой. Он будет приходить домой уставшим вусмерть, но со своими деньгами в кармане.
Может, они разведутся. Скорее всего. Такое не склеишь.
Но он хотя бы перестанет быть «Масей».
Максим взял холодный стейк, выкинул его в мусорное ведро.
Достал из холодильника ледяную водку, налил полстакана. Выпил залпом, не закусывая.
Завтра начнется новая жизнь. Трудная, грязная, мужская.
И, черт возьми, как же он был этому рад…
