Первый раз я плакала в финале. На втором просмотре — в сцене с матерью. А на третий раз слезы пришли уже на «Вечернем звоне», в первые минуты, потому что я знала, чем все закончится. И для Егора, и для самого Шукшина.
Фильм начинается в тюремном клубе. На фоне казенных плакатов заключенные поют «Вечерний звон». Камера Анатолия Заболоцкого медленно обходит их лица: стриженые головы, задумчивые взгляды, тихое выражение забвения. Песня уносит этих людей за стены, на волю, к березам и полям.
Егор Прокудин стоит с краю. Руки за спиной, губы сомкнуты. Он не поет. Механически вставляет свое «бом-бом», точно, без чувства. Этот звук остается надолго.
За воротами колонии Прокудин останавливает попутку. Транзистор в кабине заливает мир бравурной музыкой. На секунду кажется: обычный мужик радуется весне. Но вдруг он просит водителя остановить. «Я своих подружек встретил», — говорит он. Музыка обрывается.
В тишине березовой рощи человек в красной рубахе прижимается щекой к стволу и разговаривает с деревом, как со старой знакомой. Просто, без пафоса, негромко.
Мы еще ничего не знаем об этом человеке, а уже понимаем: он надломлен.
Шукшин играет Прокудина так, что хочется отвести глаза. Не от стыда — от узнавания. Каждая из нас видела таких мужчин. Острых на язык, веселых на людях, каменных наедине с собой. Они могут рассмешить целый стол, нахамить, обнять с такой нежностью, что дыхание перехватит. И совершенно не способны сказать прямо, что у них болит. Егор Прокудин — вор-рецидивист, «семь судимостей». Но страшен не он. Страшно то, насколько он нам понятен.
Слово «душа» звучит в фильме ровно десять раз. Каждый раз — как удар колокола в пустой церкви. Егор ищет «праздник для души», «именины сердца». Он не понимает, что ищет прощения. Называет это праздником, потому что другого языка у него нет.
Люба Байкалова: поэзия в клетчатой юбке
В белой кофточке, в клетчатой юбке стоит на автобусной остановке Люба Байкалова и ждет человека, которого никогда не видела. Знает только по письмам. За забором подглядывают соседские дети, все село в курсе: к Байкаловой едет уголовник.
А она стоит, сияя спокойной добротой. И это спокойствие — не наивность.
Лидия Федосеева-Шукшина сыграла Любу так, что поначалу ее можно не заметить. Рядом с Прокудиным, который жестикулирует, острит, кривляется, она кажется обычной деревенской женщиной. Но камера дважды задерживается на маленькой брошке у Любы на груди. На ней — «Незнакомка» Крамского.
Та же репродукция висит на стене в комнате, где Егор позже будет красоваться в парчовом халате перед «народом для разврата». Картина у него за спиной, он ее не видит. Мы видим. И понимаем: разврат обречен.
Люба делает одну вещь, которую не умеет ни один человек в жизни Егора. Она видит сквозь его кураж. «Ты просто устал», — говорит она ему. Мне пришлось поставить фильм на паузу. Я вспомнила, как сама говорила похожие слова — в другое время, другому человеку. И как он вдруг замолчал и перестал играть роль, впервые за вечер.
Егор замолкает так же. Ему становится легко от того, что этой женщине незачем врать. Она не требует объяснений, не боится его «судимостей». Берет за руку и ведет в дом, где пахнет печным теплом и щами.
Мать, которую нельзя забыть: история Офимьи Быстровой
Есть в этом фильме сцена, после которой все остальное воспринимается иначе. Егор везет Любу в соседнюю деревню, к пожилой женщине. Люба заходит в избу, расспрашивает старушку о сыновьях. Те погибли на войне, а младший пропал восемнадцать лет назад. Старушка рассказывает это просто, без надрыва, и от этой простоты в комнате становится трудно дышать.
А Егор сидит за стеной. В черных очках, сгорбившись. Его тяжелое, надсадное сопение слышно сквозь тонкие доски. Он знает, что эта женщина — его мать. И не может войти. Не потому что боится. Потому что для такого греха слов не существует.
*
На роль матери Шукшин позвал не актрису. Офимья Ефимовна Быстрова — деревенская женщина, чья судьба почти совпала со сценарием. Она говорила перед камерой о своей настоящей жизни. О пенсии в семнадцать рублей за погибшего на фронте сына. О годах одиночества. Цензоры потом потребовали вырезать деталь про пенсию. Шукшин сбежал из больницы, чтобы вносить правки.
Через три года после съемок Офимья Ефимовна умерла. Замерзла зимой в своей избе, одна. Когда я узнала об этом, долго не могла вернуться к фильму. Это уже не кино. Это жизнь, вошедшая в кадр и оставшаяся там навсегда.
Почему Шукшин выбрал трагический финал
Смерть приходит на пашню буднично. Бывшие подельники ждут на опушке, у легковой машины. Егор видит их, засовывает в карман гаечный ключ и идет по вспаханному полю. Не торопясь. Не пригибаясь. Не оглядываясь.
Камера остается далеко. Мы не слышим разговора, не видим лиц. Шукшин намеренно отодвигает сцену в глубину кадра: нам незачем разглядывать пустые физиономии, «малина» не была нам интересна раньше, не интересна и теперь.
Кровь проступает сквозь рубашку. Пачкает руки Любы, которая уже ничем не может помочь. Пачкает белую кору березы, у которой Егор упал. Той самой березы, которую он обнимал в начале.
Когда я смотрела эту сцену в третий раз, поймала себя на мысли: он не сопротивляется. Идет навстречу, как к приговору, с которым давно согласен. Совесть вынесла приговор раньше, чем бандиты достали оружие — еще там, у материнской избы, когда он царапал землю.
Шукшин снимал «Калину красную» на пределе. Бюджет дали смехотворный: тема тюрьмы считалась нежелательной, картина была чем-то вроде одолжения за будущий «фильм о деревне». Группа работала спустя рукава: в сцене, где Егор брызгает кипятком на Петро в бане, на площадке были только Шукшин, актеры и оператор Заболоцкий. Остальные загорали у речки. За спиной режиссера шептались: «Феллини снимает «Амаркорд», а Шукшин березки гладит».
Он спал по два часа. Правил сценарий по ночам. Язва мучила так, что он сбегал из больницы и возвращался на площадку. Зачем? «Калина красная» была условием. Снимешь про деревню — дадим денег на «Стеньку Разина», главный проект всей жизни. Шукшин согласился, думая, что делает компромисс. А сделал завещание.
Премьера прошла весной 1974 года в Доме кино. Василий Макарович сидел наверху, смотрел, как зал замирает и смеется. Вышел и сказал коллегам: «Вот так можно работать. Теперь будем работать».
Через несколько месяцев в этом же зале стоял гроб с его телом. Второго октября Шукшин умер от инфаркта на съемках фильма «Они сражались за Родину». Ему было сорок пять. Женщины несли к гробу цветы и ветки калины с гроздьями красных ягод.
В год выхода «Калину красную» посмотрели шестьдесят два миллиона человек — для драмы цифра невозможная, столько же собрала комедия «Иван Васильевич меняет профессию». Когда режиссеру Леониду Быкову хотели отдать приз вместо Шукшина за «В бой идут одни старики», Быков отказался: «В списке, где будет Василий Шукшин на первом месте, я почту за честь быть хоть сотым. Его картина — настоящий прорыв в запретную зону».
Советские клюквенные штампы — кислые. Калина Шукшина — горькая. В этом вся разница. Егор обнимает березы, и можно посчитать это банальностью. Но попробуйте посмотреть без иронии, глазами человека, у которого сорок лет позади и сказать о них нечего. Который не нашел в себе сил снять черные очки перед собственной матерью. Который гладит дерево, потому что живому человеку сказать правду не может.
Страшнее всего в этом фильме — не выстрел в березовой роще. Страшнее то, что Шукшин прощается с нами всю картину, а мы замечаем это только после титров.
