– Лер, я больше не могу. Это последняя капля. Я не вывезу еще и операцию твоей маме.
Стас произнес это тихо, почти безэмоционально, глядя не на жену, а в окно, на суетливые огни вечерней Москвы. Лера замерла с телефоном в руке, только что закончив разговор с рыдающей матерью. Холод пробежал по спине, хотя в квартире было тепло. Тихое отчаяние в голосе мужа пугало больше, чем крик.
– Стасик, ты что такое говоришь? – ее голос дрогнул. – Это же мама. У нее сустав, она ходить почти не может. Врач сказал, надо менять, иначе…
– Иначе что, Лера? – он наконец повернулся. Усталое, измотанное лицо, тени под глазами глубже, чем обычно. – Иначе она будет звонить тебе три раза в день и плакать в трубку. А ты будешь плакать мне. А я должен буду найти еще двести пятьдесят тысяч. Где я их найду, Лер? Нарисую? Мы только в прошлом месяце твоему гениальному брату Сереже долг за «прогоревший бизнес» отдавали. Сто двадцать тысяч, которые он взял в какой-то шарашкиной конторе под бешеный процент. А до этого? Новый холодильник твоей сестре Оле, потому что у нее «дети, им молочное надо свежее». А до этого?..
Он махнул рукой и снова отвернулся. Каждое слово было пропитано такой смертельной усталостью, что Лере стало не по себе. Они были вместе семь лет, из которых пять – в браке. Она помнила другого Стаса – легкого, веселого, который на первом свидании читал ей стихи, стоя на скамейке в парке. Который носил ее на руках по съемной «однушке» и обещал, что скоро у них будет свое, настоящее гнездо.
И он сдержал слово. Пахал на двух работах, мотался по командировкам, дорос до начальника отдела в своей логистической компании. Они взяли в ипотеку эту просторную двухкомнатную квартиру в хорошем районе. Сделали ремонт. Начали жить. И в эту новую, налаженную жизнь медленно, но верно стала просачиваться ее родня.
Лера была из маленького городка в четырехстах километрах от столицы. Мать, Галина Петровна, всю жизнь проработала медсестрой в районной поликлинике. Отец умер рано. Младший брат Сергей вечно искал себя, а сестра Оля рано выскочила замуж и родила двоих. Жили они все скромно, если не сказать бедно. Лера, вырвавшаяся в Москву, поступившая в институт, нашедшая хорошую работу и удачно вышедшая замуж, была для них маяком, надеждой и, как выяснилось, постоянным источником финансовой поддержки.
Сначала это были мелочи. «Лерочка, доченька, до зарплаты бы дотянуть, подкинь тысячи три?» – с виноватыми вздохами говорила мама. Стас не возражал. «Конечно, помоги маме», – говорил он. Потом просьбы стали регулярнее и крупнее. «Сережке на курсы вождения надо, без машины сейчас никуда, работу не найти». «Оленьке на сборы детей в школу, ты же знаешь, как сейчас все дорого».
Лера не могла отказать. В ней намертво сидело чувство вины – она-то в Москве, в тепле и сытости, а они там перебиваются. Она помнила, как мать штопала ей единственные колготки, как отказывала себе во всем, чтобы отправить дочку в столицу. И теперь каждый ее отказ казался бы предательством.
Стас долгое время молчал. Он лишь хмурился, когда Лера в очередной раз переводила деньги. Он перестал рассказывать о своих планах – о новой машине, об отпуске на море, о том, чтобы отложить на «подушку безопасности». Потому что любая свободная копейка, казалось, тут же улетала в ее родной городок.
– Стас, это другое, – попыталась она вернуть его к реальности. – Это здоровье. Это не холодильник и не курсы. Маме больно.
– А мне не больно? – он резко обернулся, в глазах блеснула злая искра. – Мне не больно смотреть, как наши общие деньги, которые я зарабатываю, вкалывая с утра до ночи, утекают в черную дыру? У нас ипотека еще на пятнадцать лет! Мы хотели ребенка, помнишь? Куда нам ребенка? В эту вечную яму долговую? Чтобы я и на него, и на всю твою семью пахал?
– Не преувеличивай, – обиженно поджала губы Лера. – Не на всю семью. И не так уж часто…
– Нечасто? – он горько усмехнулся. – Давай посчитаем. За этот год. Долг Сережи – сто двадцать. Ремонт крыши на их даче – семьдесят. Зубы твоей маме – пятьдесят. Поездка Оли с детьми на Азовское море, «чтобы детишки оздоровились», – восемьдесят. Это только то, что я помню навскидку! Это больше трехсот тысяч, Лер! Ты понимаешь? Мы могли бы почти половину ипотечного года закрыть!
Лера молчала. Цифры, собранные вместе, звучали страшно. Она старалась не думать об этом, воспринимая каждый транш как отдельную, неотложную нужду.
– Но что мне делать? – прошептала она. – Сказать маме, чтобы она терпела боль? Сказать, что у ее зятя нет денег?
– Сказать правду! – отрезал Стас. – Сказать, что у ее дочери и зятя своя жизнь и свои расходы. Сказать твоему братцу, чтобы шел работать на завод, а не прожектами занимался! Сказать сестре, что ее детей должен содержать ее муж, а не я! Почему я должен? Объясни мне.
Он подошел к ней вплотную, глядя прямо в глаза. Лера увидела в его взгляде не просто злость, а что-то худшее – холодное отчуждение. Словно между ними выросла стеклянная стена.
– Потому что они – моя семья, – тихо, но твердо ответила она.
– А я? Я кто тебе? – его голос сорвался. – Я – твой муж или просто удобный кошелек, который можно трясти по мере необходимости?
В ту ночь они спали в разных комнатах. Лера долго плакала в подушку, чувствуя себя несправедливо обиженной. Она спасала своих близких, делала благое дело, а муж ее в этом не поддерживал. Он оказался черствым, мелочным эгоистом. Как он мог не понимать?
Утром Стас был молчалив и собран. Он выпил кофе, оделся и уже у двери бросил:
– Подумай над моими словами, Лера. Я так больше не могу. Это не семья. Это спонсорство.
Две недели прошли в тягостном молчании. Они почти не разговаривали, обмениваясь лишь бытовыми фразами. Мать звонила каждый день, жаловалась на боли и спрашивала, ну что, ну как, нашел ли Стасик деньги. Лера врала, что ищут, что есть сложности, просила подождать. На работе она была рассеянной, делала ошибки. Мысли путались. С одной стороны – больная мать, с другой – муж, который отдалялся с каждым днем.
Она решилась на отчаянный шаг. У нее были свои небольшие накопления, около пятидесяти тысяч. И еще были золотые серьги с бриллиантами – подарок Стаса на первую годовщину свадьбы. Самый дорогой подарок в ее жизни. Она помнила, как он вручал их ей в ресторане, как сиял от счастья, видя ее восторг.
С трясущимися руками она отнесла серьги в ломбард. Ей дали за них сто тысяч. Сумма была смешная по сравнению с их реальной стоимостью, но выбора не было. Она добавила свои накопления и взяла в банке небольшой потребительский кредит на недостающие сто тысяч, соврав, что на ремонт дачи. Мужу она ничего не сказала. Она перевела деньги матери и с облегчением выдохнула. Проблема решена. Стас успокоится, мама будет здорова, а кредит она как-нибудь выплатит сама, со своей зарплаты. Будет экономить на обедах, на новой одежде. Это была ее тайна, ее маленькая жертва во имя мира в семье.
Мать прооперировали через неделю. Операция прошла успешно. Галина Петровна звонила, благодарила, но как-то сдержанно, в ее голосе не было той вселенской благодарности, которую Лера ожидала услышать. «Спасибо, доченька, выручила. Тут вот еще на реабилитацию надо будет, массажи всякие, но мы уж как-нибудь сами…» – сказала она, и Лера поняла, что это «как-нибудь сами» снова ляжет на ее плечи.
А через несколько дней все рухнуло. Стас пришел с работы раньше обычного. Лера была на кухне, пыталась испечь его любимый яблочный пирог – жест примирения. Он молча вошел на кухню, и вид у него был страшный. Бледный, с плотно сжатыми губами. Он бросил на стол почтовый конверт.
– Что это? – не поняла Лера.
– Это из банка, – ровным голосом сказал Стас. – Уведомление о твоем кредите. Я не знал, что мы делаем ремонт на даче. И уж тем более не знал, что у нас есть дача.
Лера почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она села на стул, не в силах стоять.
– Стас, я… я могу все объяснить.
– А что тут объяснять? – он смотрел на нее в упор, и в его взгляде не было ничего, кроме пустоты. – Ты взяла деньги втихаря от меня. Ты мне солгала. Ты влезла в долги, чтобы снова отдать их своей родне. Я ведь просил тебя, Лера. Я тебя умолял этого не делать.
– Но маме нужна была операция! – в отчаянии воскликнула она. – Ты же отказался помочь! Что мне оставалось делать?
– Поговорить со мной! Сказать мне, что ты готова пожертвовать нашими отношениями ради них! Сказать, что их проблемы для тебя важнее нашего будущего! Но ты выбрала ложь.
Он помолчал, обводя взглядом их уютную кухню, на которую он так долго и тяжело зарабатывал.
– Я сегодня заезжал в ювелирный, – продолжил он глухим голосом. – Хотел купить тебе браслет к этим серьгам. На годовщину. Продавец меня помнит. Спросил, не подошли ли те, раз вы их так быстро сдали.
Он смотрел на ее уши. Пустые мочки горели огнем.
– Ты продала мой подарок, Лера. Ты продала частичку нашей с тобой истории, чтобы заткнуть очередную финансовую дыру твоего семейства.
Он говорил спокойно, и от этого спокойствия становилось жутко. Это был не скандал. Это был приговор.
– Стас, прости, я… я не думала… Я верну… – лепетала она, но слова застревали в горле.
– Уже не надо, – он покачал головой. – Дело не в серьгах и не в кредите. Дело в том, что ты сделала свой выбор. Твоя семья – это они. А я… я просто ресурс.
Он подошел к шкафу, достал дорожную сумку и стал молча складывать в нее свои вещи: несколько рубашек, джинсы, ноутбук. Лера смотрела на него, оцепенев. Мозг отказывался верить в происходящее.
– Ты… ты куда? – выдавила она.
– Я поживу у друга. А завтра подам на развод.
И тут ее прорвало. Не от жалости к себе, а от внезапно нахлынувшего гнева, обиды, чувства тотальной несправедливости.
– Развод? Из-за денег? Ты такой мелочный, Стас! Я не могу в это поверить! Я спасала свою мать!
– Нет, Лера. Не из-за денег, – он застегнул молнию на сумке и выпрямился. – Из-за лжи. Из-за того, что ты меня не уважаешь. Из-за того, что ты никогда не считала нас с тобой отдельной семьей. Мы для тебя всегда были лишь филиалом твоей основной семьи, их спонсорским отделом.
Он посмотрел на нее долгим, прощальным взглядом, в котором уже не было ни любви, ни злости, а только горькое разочарование.
– Я с тобой развожусь. Мне надоело платить за твою родню. Теперь ты совершеннолетняя, самостоятельная женщина. Сама их содержи.
Он развернулся и пошел к выходу. Хлопнула входная дверь.
Лера осталась одна посреди кухни. Запах яблок и корицы, который должен был стать символом примирения, теперь казался удушливым. Она сидела неподвижно, глядя на конверт из банка, лежащий на столе. В голове билась одна мысль: «Как он мог? Как он мог?»
Прошла неделя. Стас не звонил. Лера сама набрала его номер, но он не ответил. Она написала ему сообщение, полное мольбы и обещаний, что все будет по-другому. Он ответил коротко: «Лера, я все решил. Не усложняй».
Она позвонила матери, рассказала, что Стас ушел. Она ждала сочувствия, поддержки, слов о том, какой он негодяй. Но реакция матери была иной.
– Ох, доченька, – вздохнула Галина Петровна. – Ну что ж ты так… Надо было с мужиком поласковее. Мужики, они ж денег жалеют. Надо было как-то по-умному. Ну ничего, помиритесь. Ты главное ему скажи, что реабилитация моя отменяется, раз денег нет.
И в этот момент Лера впервые почувствовала не жалость к матери, а ледяное, острое раздражение. Не «доченька, как ты?», не «чем тебе помочь?», а снова о деньгах. О том, что теперь их не будет.
Через месяц пришла повестка в суд. Стас предлагал разменять квартиру и поделить деньги. Он не претендовал на большее, хотя имел на это право – большая часть ипотеки была выплачена им. Он просто хотел закончить эту историю.
Лера сидела на кухне в их пустеющей квартире. Вещей Стаса уже не было. Она смотрела на свой телефон. За последний месяц ей уже трижды звонил брат Сергей с новой «гениальной идеей», для которой требовались «стартовые вложения». Звонила сестра Оля, намекая, что племяннику нужен новый компьютер для учебы. И каждый день звонила мама, жалуясь на дорогие лекарства.
Они звонили ей. Не Стасу. Ей.
Она вдруг с ужасающей ясностью поняла, что Стас был прав. Он не был кошельком. Он был плотиной, которая сдерживала этот бесконечный поток требований и нужд. Теперь плотину прорвало, и вся мощь потока обрушилась на нее одну.
«Сама их содержи», – прозвучали в голове его последние слова.
Телефон снова зазвонил. На экране высветилось «Мама». Лера смотрела на него, и впервые в жизни не чувствовала ни вины, ни долга. Только глухую, свинцовую тяжесть. Она нажала кнопку сброса. Потом еще раз. И еще.
Звонок прекратился. В наступившей тишине пустота квартиры казалась безграничной. И в этой пустоте Лера впервые осознала истинную цену своего выбора.
