Эмма стояла у плиты и с остервенением переворачивала котлеты. Котлеты шипели, плевались маслом и всем своим видом показывали, что им тоже нелегко в этой жизни. На кухне пахло чесноком, мясным духом и немного — безысходностью. Этот специфический аромат поселился в их «двушке» ровно полгода назад, когда Виталий, муж Эммы, торжественно положил на стол трудовую книжку и заявил, что с него хватит.
— Я выгорел, Эм, — сказал он тогда, драматично закатывая глаза к потолку, где желтело пятно от прошлогоднего потопа. — Я не могу больше работать на дядю. Мой потенциал душит корпоративная машина. Мне нужно время, чтобы найти себя, перезагрузиться и выйти на новый уровень.
Эмма тогда, по своей женской наивности, кивнула. Ну, с кем не бывает? Устал мужик. Сорок пять лет — возраст опасный, кризис жанра, седина в бороду, бес в ребро, все дела. Пусть отдохнет месяц-другой. Подушка безопасности есть, она сама работает старшим логистом в транспортной компании, не пропадут.
Кто же знал, что «месяц-другой» растянется на полгода, а «поиск себя» превратится в ежедневное лежание на диване с планшетом?
За спиной Эммы раздались шаркающие шаги. На кухню вплыл Виталий. В растянутых трениках и футболке с надписью «Born to be wild», которая на его округлившемся животе смотрелась как насмешка судьбы, он выглядел вовсе не диким, а вполне домашним и уютным. Как старый плед, который жалко выбросить, но гостям показывать стыдно.
— М-м-м, котлетки, — протянул Виталик, заглядывая через плечо жены. — А гарнир какой? Опять гречка? Эм, ну сколько можно? Углеводы же. Мне для мозговой активности нужен белок и правильные жиры. Ты бы хоть салат с авокадо сделала.
Эмма замерла с лопаткой в руке. Авокадо. Ему, видите ли, авокадо подавай.
— Виталя, — сказала она ровным тоном, не оборачиваясь. — Авокадо нынче стоит, как чугунный мост. А у нас до зарплаты три дня и полторы тысячи рублей на карте. Поэтому кушаем гречку и радуемся, что она вообще есть.
Виталий тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, как тяжело гению жить с приземленной женщиной, которая мыслит категориями продуктовой корзины, а не высокими материями.
— Ты слишком зациклена на деньгах, дорогая. Это блокирует твои финансовые чакры. Деньги — это энергия. Если ты их боишься тратить, они к тебе не придут.
— Я их не боюсь тратить, — Эмма швырнула котлету на тарелку так, что та звякнула. — Я боюсь, что нам жрать будет нечего. Кстати, как там твое собеседование в четверг? Ты же ходил в ту фирму, где запчастями торгуют?
Виталий скривился, наливая себе чай. Заварка была спитая, «вторяк», как говорили в студенчестве, потому что новую пачку Эмма купить забыла, а Виталий, разумеется, об этом не подумал.
— Ходил. Шарашкина контора. Предлагали оклад сорок тысяч плюс процент. Эмма, ну ты себя слышишь? Сорок тысяч! Это унижение моего достоинства. Я специалист с двадцатилетним стажем. Я руководил отделом продаж в 2015 году! А они мне — «холодные звонки». Я им сразу сказал: мой уровень компетенций стоит минимум сто пятьдесят.
— И что они? — Эмма присела на табурет, чувствуя, как гудят ноги после двенадцатичасовой смены. Логистика перед праздниками — это ад на земле. Фуры опаздывают, клиенты орут, водители теряются в трех соснах. А дома — «уровень компетенций».
— Что они… Перезвоним, говорят. Но я сам не пойду. Там энергетика плохая. Офис в полуподвале, окна маленькие. Как в темнице. Творческому человеку нужен простор.
Эмма посмотрела на мужа. Творческий человек доедал вторую котлету, макая хлебный мякиш в жир на сковородке.
— Виталь, — тихо сказала она. — А ничего, что я сейчас получаю шестьдесят? И на эти шестьдесят мы платим коммуналку, покупаем еду, заправляем мою машину, на которой я, между прочим, и тебя иногда вожу, и еще пытаемся откладывать на отпуск? Которого, видимо, не будет.
— Ну вот опять ты начинаешь, — Виталий отмахнулся куском хлеба. — Это временно! Я сейчас прохожу онлайн-интенсив по криптовалютам. Там реальные перспективы. Серега сказал, что через пару месяцев можно выйти на пассивный доход. Ты просто потерпи. Женщина должна вдохновлять мужчину, быть его музой, а не пилой «Дружба».
Муза. Эмма усмехнулась про себя. Муза в стоптанных тапочках и с варикозом.
Вечером, когда Виталий ушел в комнату «анализировать графики» (что на деле означало просмотр роликов на Ютубе про теории заговора и рептилоидов), Эмма села сводить дебет с кредитом.
Цифры были безжалостны. Зимние сапоги просили каши — подошва отошла так, что можно было изучать анатомию асфальта. Куртка тоже доживала последние дни. А Виталию на прошлой неделе срочно понадобился новый монитор, потому что «на старом цветопередача искажает восприятие рынка». И она купила. В рассрочку. Потому что верила: ну вот сейчас, вот-вот, он найдет себя, воспрянет духом и как принесет мамонта!
Но мамонт задерживался. Вместо него приходили только счета за свет (компьютер работал круглосуточно) и новые идеи.
Неделю спустя случился «Котлетный бунт», как Эмма прозвала это про себя.
Она вернулась домой поздно. На работе был аврал: на складе перепутали накладные, и вместо партии детских памперсов в Сургут уехали элитные унитазы. Эмма разруливала ситуацию четыре часа, охрипла и мечтала только об одном: лечь лицом в подушку и не шевелиться.
Дома её встретила гора немытой посуды в раковине. Виталий сидел на кухне, перед ним стояла пустая тарелка с крошками.
— Привет, добытчица! — бодро сказал он, не отрываясь от телефона. — Слушай, а у нас что, ужин не предусмотрен? Я там в холодильнике пошарил, пусто. Только банка горошка и полпачки масла.
Внутри Эммы что-то тоненько дзынькнуло. Как лопнувшая струна на гитаре, которую перетянули.
— Виталик, — сказала она очень ласково, отчего у кота, спавшего на батарее, дернулось ухо. — Ты дома весь день. Магазин — в соседнем доме. Карточка у тебя есть, там оставалось тысячи две. Почему пусто?
— А, так я это… — Виталий замялся, но быстро взял себя в руки. — Я купил курс. «Пробуждение внутреннего лидера». Там скидка была бешеная, всего 1990 рублей. Грех было не взять. Это инвестиция в будущее, Эмма! Ты должна понимать. А в магазин я не пошел, думал, ты купишь чего-нибудь вкусненького по дороге. Ты же знаешь, я не люблю эти очереди, там бабки толкаются, негатив сплошной.
Эмма медленно сняла пальто. Повесила его на вешалку. Аккуратно поставила сумку.
— Значит, ты купил «Внутреннего лидера» на последние деньги. А жрать мы будем твою лидерскую харизму?
— Ну зачем так грубо? — обиделся Виталий. — Можно макароны сварить. Без всего. Я неприхотливый. Просто думал, ты курочку гриль прихватишь…
Эмма прошла на кухню, открыла шкафчик, достала пачку самых дешёвых макарон «спиральки», которые обычно брала на случай ядерной войны. Поставила воду.
Пока вода закипала, она смотрела на мужа. На его щеки, которые за полгода заметно округлились на её харчах. На его руки, которые отвыкли от любой работы тяжелее компьютерной мышки. На его глаза, в которых не было ни капли стыда, только детская обида на то, что «мамочка» не принесла конфетку.
— Виталь, — сказала она, глядя, как пузырьки в кастрюле поднимаются вверх. — А помнишь, когда мы познакомились, ты работал начальником смены на заводе? Ты тогда пришел на свидание с букетом тюльпанов и с обожженной рукой. Сказал, что сам полез станок чинить, чтобы план не встал. Я тогда подумала: «Вот это мужик. Надежный. С таким не страшно».
— Ну вспомнила царя Гороха! — фыркнул Виталий. — Я тогда был молодым и глупым. Батрачил за копейки. Сейчас другое время. Сейчас эпоха интеллекта.
— Интеллекта… — повторила Эмма. — Знаешь, я сегодня, пока унитазы из Сургута возвращала, посчитала кое-что. Не накладные, а нашу жизнь.
— Ой, только не начинай свою бухгалтерию, — поморщился муж.
— Нет, ты послушай. За полгода ты не принес в дом ни копейки. Ты съел продуктов примерно на сто тысяч. Ты прожег электричества на пять. Ты сломал стиральную машину (помнишь, решил постирать кроссовки вместе с гантелей?), и ремонт обошелся в десятку. Ты купил курсов, вебинаров и марафонов желаний еще тысяч на тридцать. Итого, мой дорогой «проект» обошелся мне почти в двести тысяч рублей. Это стоимость хорошего подержанного автомобиля или первоначальный взнос за студию где-нибудь в области.
Виталий вскочил, стул с грохотом отъехал назад.
— Ты… ты попрекаешь меня куском хлеба?! Я в поиске! Я в кризисе! Я, может быть, на грани депрессии, а ты считаешь, сколько я съел?! Мещанка!
— Да, я мещанка, — спокойно согласилась Эмма, высыпая макароны в кипяток. — Я люблю, когда в холодильнике есть еда. Я люблю, когда за квартиру заплачено вовремя. Я люблю ходить в целых сапогах. И я очень устала, Виталя. Я устала быть мужиком в этом доме. Устала приходить с работы и вставать ко второй смене у плиты, пока ты «ищешь вдохновение».
— И что ты предлагаешь? — Виталий скрестил руки на груди, принимая позу оскорбленного достоинства. — Выгонишь меня? На улицу? Родного мужа?
Эмма помешала макароны.
— Зачем на улицу? У тебя мама есть. Лариса Ивановна. Она всегда говорила, что я тебя не ценю и плохо кормлю. Вот, у тебя будет отличный шанс оценить мамины борщи и заодно рассказать ей про свои чакры и криптовалюту. Она женщина старой закалки, ей будет интересно.
— Ты не посмеешь, — прошептал Виталий. В его глазах мелькнул испуг. Мама у Виталия была женщиной властной, полковником в отставке (метафорически, а работала она заведующей складом в школьной столовой, что похлеще любой армии). Жить с мамой означало подъем в 7 утра, огород по выходным и полный отчет за каждую копейку.
— Посмею, — Эмма выключила газ. Макароны были «аль денте», то есть слегка недоваренные, но ей было всё равно. — Чемодан на антресолях. Вещи собирай сам. Я даю тебе срок до утра.
— Эмма, это несерьезно! Это истерика! У тебя ПМС? Или климакс?
Это было последней каплей. Эмма медленно повернулась. В руке у неё была шумовка, и Виталию на секунду показалось, что сейчас эта шумовка станет орудием возмездия.
— Это не климакс, Виталя. Это прозрение. Я подаю на развод. Завтра же.
Ночь прошла в гробовой тишине. Виталий демонстративно спал в гостиной на диване, громко вздыхая и ворочаясь, чтобы Эмма слышала, как он страдает. Эмма лежала в спальне и смотрела в потолок. Ей не было страшно. Ей не было грустно. Ей было удивительно легко. Как будто она сняла рюкзак с кирпичами, который таскала полгода.
Утром, пока Виталий спал (он был уверен, что к утру жена остынет, поплачет и извинится, еще и блинчиков напечет в качестве компенсации морального ущерба), Эмма собралась на работу. Надела старые сапоги, подкрасила губы, посмотрела на себя в зеркало. Усталая женщина с морщинками у глаз. Но глаза живые.
Она написала записку и положила её на кухонный стол, прижав солонкой.
«Виталик. Макароны в кастрюле. Интернет я отключила — не оплатила, денег нет. Чемодан я тебе достала. Ключи оставь в почтовом ящике. Удачи в поиске себя. P.S. Ларисе Ивановне я позвонила, она ждет тебя к обеду, обещала пироги».
Когда Эмма вышла из подъезда, морозный воздух показался ей особенно вкусным. Она села в свою машину, которая завелась с пол-оборота, и включила радио. Играла какая-то глупая попса про «я уйду, и ты заплачешь», и Эмма неожиданно для себя рассмеялась.
Вечером, вернувшись домой, она обнаружила тишину. Идеальную, звенящую тишину. В прихожей не было кроссовок сорок пятого размера. На вешалке не висела куртка. Исчез ноутбук и любимая кружка мужа с надписью «Царь, просто царь».
На столе не было ни крошки. Даже макароны из кастрюли исчезли — Виталий забрал их с собой. Видимо, как провизию в дальний путь до маминого дома.
Эмма налила себе чаю. Свежего, ароматного. Отрезала кусок сыра — теперь его никто не сожрет за один присест. Села у окна.
Впереди был развод, раздел имущества (делить особо нечего, кроме кредита за монитор, но монитор он забрал, так что пусть сам и платит), неприятные разговоры с родственниками, которые будут причитать «как же так, осталась одна на старости лет».
Но Эмма знала одно: лучше быть одной, чем тянуть лямку за двоих, когда второй пассажир не просто не гребет, а еще и дырявит лодку.
Она отхлебнула чай и улыбнулась.
— Ну что, Эмма, — сказала она своему отражению в темном стекле. — Добро пожаловать в новую жизнь. Кушать-то хоцца, но теперь — только на свои и для себя.
В кармане пиликнул телефон. Пришла смс от банка: «Зачисление зарплаты». Эмма посмотрела на сумму и впервые за полгода подумала: «А может, купить себе те сапоги? Или вообще… авокадо?».
Жизнь налаживалась.
