Берлин, 1973 год. Или, если быть точнее, восточный Берлин. В тесных квартирах панельных домов Пренцлауэр-Берг, в прокуренных пабах Дрездена и аккуратных виллах Лейпцига люди приникли к экранам. На дворе стоял март, но улицы Германской Демократической Республики вымерли. Впервые со времен падения Третьего рейха немецкая нация смотрела кино о самой себе, снятое вчерашним врагом.
Премьера Семнадцати мгновений весны в ГДР стала событием политическим. Режиссёр Татьяна Лиознова метила высоко, и фильм, триумфально прошедший по Советскому Союзу, отправился покорять взыскательную публику по ту сторону Берлинской стены. Но то, что вызвало слёзы умиления у советского зрителя, у немца вызвало сначала холодный пот, а затем — ироничную усмешку..
Скрипучий «Мерседес» и правая рука Кэт
Если для нас виды рижских улочек и мосфильмовских павильонов идеально имитировали логово нацистов, то немец, знающий историю, смотрел на экран с лупой. Маркус Вольф, всесильный глава разведки Штази, лично курировал адаптацию советской ленты для зрителей ГДР. Он понимал: его соотечественники не простят халтуры.
Первым под нож монтажа попал автомобиль. В советской версии Макс Отто фон Штирлиц рассекает по заснеженным улицам на роскошном «Хорьхе». Для жителя ГДР это было равносильно тому, как если бы рядовой клерк гестапо приехал на работу на личном бронепоезде Гитлера. «Хорьхи» были штучным товаром для партийной элиты. Пришлось на монтаже «пересадить» разведчика в более скромный «Мерседес».
Затем настал черед бытовых деталей, которые выдавали в Штирлице чужака с головой. Взгляните на руки радистки Кэт. На правой руке блестит обручальное кольцо. Для советского человека — норма. Для берлинца сорок пятого года — стопроцентный провал. В Германии кольца носят на левой руке. Появись Кэт с таким украшением в булочной на Курфюрстендамм, патруль забрал бы её в подвал Принц-Альбрехт-штрассе ровно через три секунды.
— Он курит, как паровоз, этот ваш Исаев, — усмехался старый архивариус из Потсдама, посмотрев фильм в первый раз. — Фюрер объявил табаку войну еще в тридцать девятом. Офицер СС с сигаретой в зубах в сорок пятом? Его бы свои же придушили за подрыв боевого духа нации.
«Вычислили бы за пять минут»: приговор гестапо
Почему же немецкие историки и ветераны спецслужб, посмеиваясь в усы, заявляли, что реального Штирлица разоблачили бы в первую же рабочую неделю? Ответ кроется в бюрократической педантичности Рейха.
Представьте себе досье штандартенфюрера СС Макса Отто фон Штирлица. Сорокалетний, абсолютно здоровый, арийской внешности. Холост.
— Холост? — поднял бы бровь педантичный клерк из отдела кадров СС. — В сорок пятом году, когда мы проигрываем войну и нуждаемся в каждом арийском ребенке, здоровый офицер элитных войск не женат?
Это был бы первый опасный звоночек. Эсэсовцев буквально принуждали вступать в брак и плодить новых солдат. Одинокий мужчина в таком возрасте и звании — это либо глубоко больной человек, либо скрытый оппозиционер. За ним установили бы круглосуточную слежку уже на второй день.
Второй удар — легенда о чемпионстве по теннису. В фильме Штирлиц — виртуоз ракетки, чемпион Берлина.
— Запрос в министерство спорта, — комментировал современный немецкий историк Детлев Пойкерт, — занял бы у нашего делопроизводителя ровно четыре часа. Ответ пришел бы сухой: в списках федерации тенниса Берлина за 1938–1944 годы Макс Отто фон Штирлиц не значится. Расстрел.
Третья пуля в крышку гроба — фамилия. «Штирлиц». В Германии такой фамилии просто не существует. Это славянский корень, грубая, режущая слух конструкция для арийского уха. Любой сосед по дому, услышав, как горничная называет штандартенфюрера, донес бы об этом немедленно.
Прямая речь из прошлого
В архивах сохранились воспоминания восточногерманских редакторов, работавших над дубляжом.
— Татьяна требовала сохранить каждый вздох Тихонова, — вспоминал звукорежиссер Курт Вебер. — Мы спорили до хрипоты. Я говорил ей: «Товарищ Лиознова, ваш Штирлиц пьет коньяк «Камю». В Германии в конце войны уже не было французского коньяка! У нас был шнапс и эрзац-кофе из цикория!. Она посмотрела на меня своими черными глазами и сказала: «Курт, это кино о душе, а не о цикории. Оставь коньяк».
Актер Отто Мелис, сыгравший того самого благородного охранника Гельмута Кальдера, который ценой жизни спас русскую радистку, позже признавался:
— Меня самого трясло. Я помнил 1945 год. Я помнил руины. А тут я смотрю на экран и вижу, что русские показывают моего персонажа не зверем, а уставшим человеком. Мы привыкли, что в вашем кино немцы — это просто функция зла. А тут мы увидели людей. Это было больно и честно.
Олег Табаков и письмо из-за стены
Но самый невероятный культурный шок произошел с Олегом Табаковым. Его Вальтер Шелленберг получился настолько обаятельным, умным и аристократичным, что после премьеры в ГДР на студию пришло письмо.
Его написала племянница реального начальника внешней разведки СС.
— Господин Табаков, — гласили строки на плотной немецкой бумаге, — я смотрела фильм вместе с моей матерью, сестрой вашего героя. Спасибо вам. Вы сыграли моего дядю Вали с такой теплотой и достоинством, что на один вечер мы снова почувствовали, что он жив. Вы не предали его память.
Табаков, прочитав это, по воспоминаниям коллег, побледнел. В Советском Союзе получить благодарственное письмо от родственницы оберштурмбаннфюрера СС, сами понимаете, было крайне опасно для актерской карьеры. Но гений актера перешагнул через идеологию…
Под лупой двадцать первого века
Сегодня, когда страсти холодной войны улеглись, современные молодые немцы смотрят «Семнадцать мгновений» на стриминговых сервисах. Их комментарии в интернете — это смесь академического снобизма и искреннего восторга.
— Почему Мюллер (Леонид Броневой) выглядит на шестьдесят, а Штирлиц (Вячеслав Тихонов) на сорок, если в реальности Генрих Мюллер был на два года младше своего подчиненного? — пишет студент Отто из Мюнхена. — Это же базовая ошибка кастинга.
— Пастор Шлаг носит все признаки лютеранского священника, но он католик. Это абсурд, — добавляет теолог Ульрих из Кёльна. — А сцена, где они в марте 1945 года слушают Эдит Пиаф? Песня «Milord» выйдет только в 1959 году! Машина времени какая-то.
Но стоит начаться сцене в кафе «Элефант», как ирония исчезает. Немцы признают: Вячеслав Тихонов играет так, что забываешь о переводе. Его молчание звучит громче выстрелов..
В этом и заключается великий парадокс «Семнадцати мгновений». Фильм, набитый историческими ляпами, как трофейный портсигар — чужими сигаретами, стал абсолютной правдой. Мы дали Германии посмотреть в зеркало. Они посмеялись над нашими «Хорьхами» и кольцами на правой руке, но они увидели главное: мы признали в их палачах людей. А в своем герое — не машину для убийства, а затравленного, гениального, бесконечно одинокого человека, который просто хочет дожить до весны…
Для нас Штирлиц — это фольклор, анекдоты. Для них — это напоминание о том, что абсолютное зло может носить идеально пошитый мундир, говорить тихо и пахнуть хорошим одеколоном. И от этого оно в тысячу раз страшнее.
А вам понравился сериал? Разделяете само отношение к нему немецкой публики?
