— Мам, ну ты вообще о чем думала, когда этот цвет брала? Это же марсала, а не бордо! К нему теперь ни сумка, ни ботильоны не подходят. Я же просила: «винный оттенок». А это что? Цвет запекшейся тоски.
Света бросила пакет с новым пальто на пуфик в прихожей так, словно там лежала дохлая крыса, а не кашемировая вещь за двадцать восемь тысяч рублей.
Юлия Андреевна, которая только что вошла в квартиру с двумя пакетами из «Ленты», замерла. Пакеты предательски оттягивали руки. В левом звякнули банки с зеленым горошком, в правом хрустнул французский багет, которому явно не повезло оказаться под пачкой стирального порошка.
— Здравствуй, дочь, — медленно произнесла Юля, аккуратно опуская ношу на пол. Спина привычно отозвалась тупой болью в пояснице — привет от сидячей работы и сумок с продуктами. — И тебе доброе утро. Хотя сейчас два часа дня.
— Ой, мам, не начинай, а? — Света закатила глаза, не отрываясь от экрана смартфона. Она стояла в коридоре в одних носках, хотя пол был ледяной — Валера опять забыл заделать щель под балконной дверью, и по ламинату гулял сквозняк. — Мы просто не выспались. Димон всю ночь кашлял. Кстати, у тебя сироп остался? Тот, дорогой, швейцарский?
Из глубины квартиры, из недр зала, донесся голос Валерия Павловича. Голос был полон трагизма и праведного гнева:
— Юлька! Ты где там застряла? Тут по «Звезде» показывают, как наши танки грязи не боятся, а у меня чай пустой. Там в буфете пряники были, куда делись?
Юлия Андреевна расстегнула молнию на пуховике. Пуховик был старый, купленный еще до того кризиса, который был перед позапрошлым кризисом. Молния заедала на груди, приходилось дергать.
— Пряники, Валера, съел твой внук в прошлый визит, — громко сказала она, вешая куртку. — А новые сами в дом не телепортируются.
— Ну вот, — буркнул муж. — Вечно у нас шаром покати.
На кухне сидел Игорь, зять. Он даже не обернулся, когда теща вошла. Игорь был занят делом государственной важности: ковырял зубочисткой в зубах и листал ленту автомобильных новостей на планшете. Перед ним стояла грязная тарелка с остатками засохшего кетчупа и кружка с чайным налетом, похожим на кольца Сатурна.
— Здравствуйте, Юлия Андреевна, — бросил он, не поднимая головы. — А Wi-Fi чего тупит? Я ролик загрузить не могу. Вы роутер не перезагружали?
— Нет, Игорек, не перезагружала. Я с работы шла. С подработки. Чтобы вам было что в тарелки положить, — Юля подошла к раковине и включила воду.
Хотелось умыться. Смыть с себя улицу, усталость и вот это липкое чувство, что ты не человек, а многофункциональный комбайн с функцией банкомата.
— А, ну понятно, — протянул зять. — Кстати, мы тут Димона привезли. Пусть у вас побудет до вечера? Нам со Светкой в молл надо, там распродажа в «Саре», пока они не закрылись или цены не переписали. Ему с вами спокойнее, да и вам веселее.
Юля выключила воду. Оперлась руками о край раковины. Стальная мойка была холодной. Перед глазами висел магнит на холодильнике: «Счастье — это когда все дома». Кто-то, кажется сам Игорь, год назад приклеил.
— Веселее, говоришь? — переспросила она. — Игорь, я сегодня планировала лежать. Просто лежать и смотреть в потолок. У меня давление с утра сто сорок на девяносто.
— Да ладно вам, Юлия Андреевна! — Игорь наконец соизволил повернуться. На его лице играла снисходительная улыбка человека, который точно знает, что болезни придумали врачи, чтобы тянуть деньги. — Димон уже большой, сам поиграет. Вы просто мультики включите. Ну и покормить там… котлетки у вас есть? Он ваши котлеты любит. Магазинные не жрет, паразит мелкий, гурман растет.
В кухню вплыла Света. Она уже переключилась с трагедии цвета пальто на более насущные проблемы. Она открыла холодильник, осмотрела полки с видом санитарного инспектора.
— Мам, а сыр где? Пармезан который?
— Кончился, Света. Ты же его в прошлую среду весь на пасту потерла.
— Блин. А этот? — она брезгливо потыкала пальцем в упаковку «Российского». — Это же пластилин. Как это можно есть? Ладно… Слушай, у нас проблема.
Слово «проблема» в лексиконе Светы всегда означало «дай денег», но в разных вариациях. Иногда это было «займи до зарплаты», иногда «оплати кредит, мы забыли», а иногда — масштабные инвестиционные проекты.
Юля молча начала разбирать пакеты. Масло сливочное — 240 рублей пачка, взяла по акции. Курица — охлажденная, надо разделать. Молоко, творог, яблоки. Все это выкладывалось на стол под пристальным взглядом дочери.
— Мы хотим ипотеку рефинансировать, — начала Света, отщипывая виноградину прямо с немытой грозди. — Там ставка конская, а Игорь нашел вариант через брокера. Но там нужен первоначальный взнос побольше, чтобы процент снизить. Короче, нам не хватает триста тысяч.
Юля поставила пачку гречки на полку. Рука дрогнула, и крупа чуть слышно зашуршала внутри картона.
— И? — спросила Юля, не поворачиваясь.
— Ну что «и»? Мам, у тебя же на вкладе лежат. Бабушкины, с продажи гаража. Они там просто так лежат, инфляция их жрет. А так мы в дело вложим. Мы потом вернем! Честное слово. Как только Игорь на новую работу устроится.
Игорь в этот момент выразительно хмыкнул, подтверждая серьезность своих карьерных амбиций. Он устраивался на «новую работу» последние четыре года. Его творческая натура не выносила офисного рабства, тупых начальников и графика с девяти до шести. Он искал себя в веб-дизайне, в крипте, в перепродаже кроссовок, а сейчас, кажется, планировал стать великим стримером.
— Игорю, кстати, для работы комп нужен мощный, — добавила Света. — Это тоже в эти триста входит. Инвестиция, понимаешь?
Юля медленно повернулась. Она посмотрела на дочь. На ее свежий маникюр (гель-лак, сложный дизайн, тысячи две с половиной, если не три, не меньше). На мелирование, сделанное у хорошего мастера. На Игоря, который сидел в худи за десять тысяч.
— Света, — тихо сказала Юля. — Деньги с гаража — это моя «подушка». На случай, если меня уволят. Или если отец сляжет. Или если у меня, наконец, зубы посыплются окончательно. Ты видела, сколько сейчас стоит имплант?
— Ой, ну началось! — Света всплеснула руками. — «Черный день», «гроб с карманами». Мам, тебе 56 лет! Ты еще молодая женщина, а рассуждаешь как бабка старая. Зачем тебе сейчас эти деньги? Они мертвым грузом лежат. А нам жить надо. Сейчас! Мы молодые, нам развиваться надо.
— Развиваться, — эхом повторила Юля.
В дверях кухни появился Валера. В растянутых трениках, с пультом в руке, он выглядел как памятник домашнему уюту 90-х.
— Чего шумите? — спросил он, принюхиваясь к пакетам. — О, сервелат взяла? «Останкинский»? Молодец. Нарежь бутеров, а? И чайку завари свежего. А то этот, в чайнике, уже как мочача.
Валера даже не вникал в суть разговора. Ему было важно, чтобы его пищеварительный тракт работал без перебоев.
— Пап, ну скажи ей! — тут же нажаловалась Света. — Мать зажала деньги с гаража. Мы хотим кредит закрыть невыгодный, а она ни в какую. Как собака на сене.
Валера почесал живот. Посмотрел на жену с укоризной.
— Юль, ну правда. Чего ты жмешься? Детям помочь надо. Мы же для них живем. Куда тебе эти деньги? Солить? Дай им, пусть закроют вопрос. А то Игорек нервничает, спит плохо.
Юля посмотрела на мужа. Двадцать восемь лет брака. Двадцать восемь лет она была «локомотивом», который тащит этот состав, а Валера был «вагоном-рестораном». Приятным, уютным, но совершенно бесполезным в плане тяги.
— Валера, ты знаешь, что у меня сапоги текут? — спросила она вдруг.
— Куда текут? — не понял муж.
— Сапоги говорю. Зимние. Подошва треснула. Я сегодня шла с работы, наступила в лужу, и у меня мокрый носок.
— Ну заклей! — бодро посоветовал Игорь, вступая в разговор. — Есть клей хороший, «Момент» обувной. Или в ремонт сдай. Делов-то на триста рублей. Из-за этого трагедию устраивать? Купишь новые с зарплаты.
— С зарплаты, Игорь, я оплачиваю коммуналку за эту квартиру, где мы все прописаны, и за вашу, где вы живете, потому что у вас «временные трудности», — голос Юлии Андреевны стал сухим и жестким, как черствая корка. — Я покупаю продукты, которые вы съедаете за выходные. Я оплачиваю лекарства отцу.
— Ну ты же бухгалтер! — воскликнула Света, словно это объясняло наличие у матери печатного станка в спальне. — У тебя хорошие шабашки. Мам, не прибедняйся. Стыдно жалеть для родной дочери.
Юля почувствовала, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, начинает дрожать туго натянутая струна. Она молча достала из пакета батон колбасы, доску и нож.
— Бутерброды, значит? — спросила она.
— Да, давай, и горчички, если есть, — оживился Валера, усаживаясь за стол рядом с зятем.
Юля начала резать колбасу. Вжик. Вжик. Нож входил в плотную мясную мякоть.
— Знаете, что я сейчас вспомнила? — сказала она, не отрываясь от нарезки. — Как я пять лет назад шубу хотела. Помните? Обычную, мутоновую. Не норку. Просто чтобы тепло было ждать автобус.
— Ой, ну опять эти мемуары, — вздохнула Света, садясь на свободный стул и хватая первый кусок колбасы прямо с доски. — Мам, сейчас пуховики в моде. Эко-мех. Шубы — это моветон.
— Я тогда деньги отложила. А потом ты, Игорь, разбил чужую машину. Помнишь? У тебя страховки не было. И мы отдали всё. Всю мою шубу.
— Ну, было и было, — поморщился Игорь. — Чего старое поминать? Кто старое помянет — тому глаз вон. Я же спасибо сказал.
— Сказал, — кивнула Юля. — А потом, через месяц, вы улетели в Турцию. На «горящие» путевки. Сказали, что стресс снять надо.
— Ну надо было! — Света начала раздражаться. — Мы молодые, нам отдыхать нужно! Мам, ты что, завидуешь?
Юля отложила нож. Колбаса была нарезана идеально ровными кружочками. Она посмотрела на эту гору еды, которую сейчас сметут за пять минут. Посмотрела на мужа, который ждал бутерброд, как тюлень ждет рыбу. На здоровую, румяную дочь. На наглого зятя.
И вдруг поняла: они не видят её. Вообще. Для них она — функция. Как холодильник. Как кран с водой. Если кран не дает воду — его пинают. Если холодильник пуст — на него обижаются.
— Я не завидую, Света, — тихо сказала Юля. — Я просто устала быть вашим спонсором.
— Опять ты за своё! — Валера хлопнул ладонью по столу. — Дай пожрать спокойно, а? Устроили тут «Поле чудес». Дашь ты им денег, куда ты денешься. Свои же.
И тут Юля улыбнулась. Странной такой улыбкой, от которой у Игоря кусок колбасы застрял в горле.
— Куда денусь? — переспросила она.
Она подошла к плите, где стояла большая кастрюля с супом, сваренным вчера вечером. Харчо. Наваристый, острый, с чесноком и кинзой. Валера его обожал.
Юля взяла кастрюлю за ручки. Тяжелая. Литров пять.
— Мам, ты чего? — насторожилась Света.
Юля подошла к унитазу. Дверь в санузел была открыта — еще одна привычка Валеры не закрывать двери.
— Юля! — крикнул муж, почуяв неладное.
Юлия Андреевна перевернула кастрюлю над унитазом. Густая, ароматная, красноватая жижа с кусками говядины плюхнулась в фаянсовую чашу с влажным, чпокающим звуком.
В кухне повисла тишина. Такая плотная, что было слышно, как тикают дешевые часы на стене.
— Ты что… дура?! — взвизгнул Валера, подрываясь со стула. — Ты что натворила?! Это же харчо!
Юля нажала на кнопку слива. Вода зашумела, унося в канализацию результаты трех часов ее труда и полкило отборной говядины.
Она вернулась в кухню, поставила пустую кастрюлю на стол.
— Харчо кончилось, — спокойно сказала она. — Колбаса тоже.
Одним движением она смахнула нарезанную колбасу в мусорное ведро. Прямо с доски.
— Ты больная?! — заорала Света. — Это же деньги!
— Мои деньги, — поправила Юля. — Моя колбаса. Мой труд. Хочу — ем, хочу — в унитаз спускаю. Я же, по-вашему, эксцентричная старуха, которой деньги девать некуда. Вот, развлекаюсь.
Игорь встал, пятясь к выходу. В глазах его читался священный ужас перед женским безумием.
— Юлия Андреевна, ну зачем так-то… Мы же по-нормальному…
— По-нормальному? — Юля обвела их взглядом. — По-нормальному — это когда гости спрашивают: «Вам помочь?». По-нормальному — это когда дочь видит дырявые сапоги матери и ведет ее в магазин, а не клянчит на очередную игрушку. По-нормальному — это когда муж, здоровый лось, хоть раз за год принесет в дом пакет с едой, а не только свой зад на диван.
Она села на стул. Ноги дрожали, но голос был твердым.
— Значит так. Концерт окончен. Денег не дам. Ни копейки. Внука можете оставлять, он не виноват, что у него родители идиоты. Суп сварю ему отдельно, макароны есть. А вы трое — вон отсюда.
— Юль, ты чего, сдурела? Я-то куда пойду? Я тут живу! — возмутился Валера.
— Ты? — Юля посмотрела на него с интересом, как на новое насекомое. — А ты, дорогой, сейчас встаешь, идешь в магазин, покупаешь продукты на свои личные деньги — из той заначки, что ты в коробке из-под спиннинга прячешь, я про нее знаю, — и готовишь ужин. Сам.
— Я не умею!
— Ютуб в помощь. Игорь покажет, он в интернете разбирается. А не приготовишь — будешь жрать сухой хлеб. Или к маме своей езжай, она тебя пожалеет.
Света вскочила, схватила свою сумку. Лицо ее пошло красными пятнами.
— Поехали отсюда, Игорь! Она неадекватная. У нее климакс, крыша поехала! Я с тобой вообще больше разговаривать не буду! Ноги моей здесь не будет!
— Слава богу, — кивнула Юля. — Хоть полы чистые останутся.
— Пошли! — Света дернула мужа за рукав. — Димона забираем. Нечего ему с сумасшедшей бабкой сидеть, еще научит чему.
— Как хотите.
Через минуту хлопнула входная дверь. Стало тихо. Валера остался стоять посреди кухни, растерянно переводя взгляд с пустой кастрюли на жену.
— Юль… ну ты чего, в натуре? — пробормотал он уже тише. — Харчо-то жалко. Вкусный был.
— Сапоги мои жалко, Валера. И жизнь мою жалко, которую я на ваше обслуживание спустила.
Юля встала.
— Я в спальню. Закроюсь. Если через час не будет ужина или хотя бы попытки его приготовить — я выкину в окно телевизор. Твой любимый, плазменный. Ты меня знаешь, Валера. Я сегодня в ударе.
Она вышла, оставив мужа один на один с пугающей реальностью пустого холодильника и грязной посуды.
Зайдя в комнату, Юля прислонилась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось как бешеное. Руки тряслись. Хотелось плакать, но слез не было. Была только злость. Холодная, яростная злость на саму себя. За то, что терпела. За то, что воспитала такую дочь. За то, что позволила сесть себе на шею.
«Ничего, — подумала она, глядя на свои старые сапоги, стоящие в углу (она забыла их убрать в шкаф). — Ничего. Завтра пойду и куплю новые. Кожаные. За тридцать тысяч. И пальто куплю. Бордовое. Или нет, изумрудное. Назло всем».
В этот момент телефон пиликнул. Сообщение от Светы:
«Ты эгоистка. Мы на тебя обиделись. Не звони нам, пока не извинишься».
Юля усмехнулась и нажала кнопку «Заблокировать».
— Очередь за извинениями занимайте с вечера, — прошептала она в пустоту.
За стеной послышался грохот. Кажется, Валера уронил крышку от кастрюли. Началась эпоха великих кулинарных открытий…
Прошло три недели. В квартире Юлии Андреевны установился режим, который политологи назвали бы «вооруженным нейтралитетом», а сама Юля называла «педагогическим карантином».
Валера похудел на три килограмма. Это случилось не от тоски по духовности, а от банальной невозможности найти в холодильнике что-то, что можно съесть, не прилагая усилий. Первые три дня он демонстративно питался пельменями «Красная цена», от которых изжога начиналась даже у кота. На четвертый день он попытался пожарить картошку. Картошка сгорела снаружи, осталась сырой внутри и прилипла к сковородке намертво, словно цемент.
Юля в этом цирке не участвовала. Она приходила с работы, пахнущая хорошим кофе (стала заходить в кофейню, 250 рублей за капучино — раньше бы удавилась, а теперь — кайф), и молча шла в свою комнату. Ужинала она там же — салатом из доставки или фруктами.
— Юль, — как-то вечером жалко проскрипел Валера, стоя над кастрюлей с разваренными макаронами, слипшимися в единый мега-макарон. — У нас порошок стиральный кончился. И туалетная бумага.
— Я знаю, — отозвалась Юля, не отрываясь от книги. — У меня в тумбочке лежит мой рулон. И капсулы для стирки мои. А ты, Валера, сходи купи. Карточка у тебя есть. Пенсия капает.
— Так там цены! — возмутился муж. — Я зашел, а там бумага — двести рублей! За что? За бумагу?!
— Добро пожаловать в реальный мир, Нео, — хмыкнула Юля. — А ты думал, она на деревьях растет?
Самым сложным было выдержать бойкот дочери. Света держалась стойко ровно десять дней. Она постила в соцсетях грустные картинки про «токсичных родителей» и цитаты про то, что «семья — это те, кто поддерживает, а не осуждает». Юля эти статусы видела (со второй, «шпионской» страницы), усмехалась и шла на примерку к стоматологу.
На одиннадцатый день, когда пришел срок платить за коммуналку в ипотечной квартире, телефон Юли ожил.
Звонил не Игорь (гордый), не Света (обиженная), а внук Димочка.
— Бабушка! — закричал он в трубку. — А мы кушать хотим! Мама плачет, папа ругается, а у меня киндер закончился!
У Юли сжалось сердце. Запрещенный прием. Бьют по больному. Она знала, что Света стоит рядом и подсказывает текст.
— Димочка, — ласково сказала Юля. — Передай маме, что если ты хочешь кушать, я жду тебя в гости. Тебя одного. Я сварю суп. А мама с папой пусть решают свои взрослые проблемы сами.
В трубке послышалось шипение Светы: «Дай сюда!». Потом гудки…
Развязка наступила через месяц, в день зарплаты.
Юлия Андреевна вошла в квартиру, и Валера, сидевший перед телевизором (который он все-таки боялся потерять и потому протирал от пыли тряпочкой), уронил пульт.
На Юле было новое пальто. Изумрудное. Глубокого, насыщенного цвета, который делал ее глаза яркими, а лицо — свежим. На ногах были новые сапоги из натуральной кожи. А главное — она улыбалась. И в этой улыбке сверкнул новый металлокерамический мост.
— Ты… это… — Валера поперхнулся воздухом. — Ограбила кого?
— Себя перестала грабить, — спокойно ответила Юля, крутясь перед зеркалом. — Нравится?
— Ну… ярко как-то. Не по возрасту, — привычно начал бухтеть Валера, но осекся под ее взглядом. — Хотя… нормально. Тебе идет.
В дверь позвонили.
На пороге стояли Света и Игорь. Вид у них был побитый. «Тойота» мечты так и осталась мечтой. Игорь выглядел помятым, Света — без маникюра.
Они прошли на кухню. Тихо, без привычного шума. Игорь не стал заглядывать в кастрюли. Света не плюхнулась на стул, а села аккуратно, на краешек.
— Мам, — начала Света, глядя в стол. — Мы это… Поговорить пришли.
Юля поставила чайник. Достала печенье. «Юбилейное». Обычное.
— Говорите.
— Короче, нам банк звонил, — буркнул Игорь. — Просрочка пошла. Карты заблокировали.
— И? — Юля достала чашки.
— Мам, нам жрать нечего, — Света вдруг всхлипнула, и это были уже настоящие слезы, без игры. — Реально. Игорь так работу и не нашел, меня оштрафовали на смене. Димке в сад нужно сдать две тысячи на шторы… Помоги, а? Мы отдадим. Честно.
Юля смотрела на них. На этих взрослых детей, которые так и не выросли, потому что она сама не давала им вырасти, подстилая соломку везде, где только можно.
Она налила чай. Себе первой. Потом Валере. Потом гостям.
— Денег я вам не дам, — сказала она ровным голосом.
Игорь дернулся, хотел что-то сказать, но Света схватила его за руку.
— Но, — продолжила Юля. — У меня есть предложение. На работе у нас, в строительной фирме, уволился кладовщик. Зарплата сорок тысяч. Работа собачья: холодно, пыльно, материальная ответственность. С восьми до восьми.
Она посмотрела на зятя.
— Игорь, я договорюсь с начальником. Тебя возьмут. С испытательным сроком.
— Я?! Кладовщиком?! — взвился Игорь. — Юлия Андреевна, у меня два высших незаконченных! Я креативный…
— Ты безработный должник, Игорь, — отрезала Юля. — Или ты идешь туда и начинаешь приносить в семью деньги, или вы продаете свою ипотечную квартиру и переезжаете в комнату в коммуналке. Выбор за тобой.
Повисла тишина. Слышно было, как Игорь скрипит остатками гордости.
— А ты, Валера, — Юля повернулась к мужу. — С завтрашнего дня берешь на себя готовку ужина. По четным дням. По нечетным — я. Список продуктов и бюджет я буду составлять раз в неделю. Вылезешь за бюджет — будешь есть пустую кашу.
— Да я ж не умею так, чтоб вкусно… — заныл Валера.
— Научишься. Жизнь заставит — не так раскорячишься, как говорят в одном известном фильме.
Света вытерла нос салфеткой.
— А я, мам?
— А ты, дочь, учишься жить по средствам. Хочешь маникюр — зарабатывай. Хочешь машину — копи. Я больше не спонсор. Я — мама и бабушка. Я могу посидеть с Димой, могу испечь пирог по настроению. Но кошелек закрыт.
Юля сделала глоток чая. Он был вкусный. Крепкий.
— И еще. По воскресеньям у меня выходной. Меня нет. Я ухожу в парк, в театр, в кино. Одна или с подругами. Никаких «посиди с внуком», никаких «свари борщ на неделю». Это мое время.
Она обвела взглядом свою семью. Они сидели притихшие, ошарашенные, немного злые, но — живые. И впервые за много лет Юля увидела в их глазах не потребительский интерес, а что-то вроде уважения. Смешанного со страхом, конечно, но уважения.
Игорь тяжело вздохнул, взял печенье и макнул его в чай.
— Во сколько там на склад приходить? К восьми?
— К семи сорока пяти, — уточнила Юля. — Опоздаешь — штраф.
— Ладно, — буркнул зять. — Схожу. Попробую. Временно, конечно. Пока бизнес не попрет.
— Конечно, временно, — улыбнулась Юля. Она знала, что нет ничего более постоянного, чем временное.
Вечером, когда все разошлись, а Валера, кряхтя и ругаясь, мыл посуду (по графику было его дежурство), Юля вышла на балкон.
Город мигал огнями. Где-то там люди бежали, суетились, брали кредиты на ненужные вещи, обижали близких и ждали чуда.
Юля поплотнее запахнула новое изумрудное пальто. Ей было тепло. Зубы не болели. На карте лежала нетронутая «подушка безопасности». А в кухне звенели тарелки, которые мыл муж.
«Не идеально, — подумала она, вдыхая морозный воздух. — И «спасибо» они мне не скажут еще очень долго. Может быть, никогда. Но зато теперь я точно знаю: харчо в унитаз было спущено не зря».
Она вернулась в комнату, взяла телефон и впервые за месяц сама написала дочери:
«В воскресенье иду в театр. Билет лишний есть. Пойдешь? Но за буфет платишь сама».
Ответ пришел через минуту:
«Пойду. У меня как раз аванс будет. Я угощаю, мам».
Юля улыбнулась и выключила свет. Завтра был новый день. И он обещал быть интересным…
