Вот ирония судьбы: когда ты покупаешь сервелат по восемьсот рублей за килограмм и красную икру, которая стоит как крыло от «Боинга», меньше всего тебе хочется в этот момент заниматься воспитанием взрослого сорокалетнего мужика. Но жизнь, как известно, лучший драматург, причем с весьма специфическим чувством юмора…
Соня стояла посреди кухни, глядя на гору немытой посуды, оставшейся после вчерашней подготовки. В духовке уже томилось мясо по-французски (никаких котлет, упаси боже, только отбивная свинина под шапкой из сыра, который стоил неприлично дорого). На часах было десять утра. Через два часа должна была нагрянуть орда. Родня. Та самая, которую не выбирают, но которую почему-то приходится кормить и поить по расписанию.
Виновник торжества, Олег, спал в спальне. Точнее, не спал, а издавал звуки, похожие на работу старого холодильника «Саратов», у которого вот-вот отвалится компрессор.
Вчера вечером Олег сказал: «Сонь, я на полчасика к Виталику, он дрель просил вернуть». Вернулся Олег в шесть утра. Без дрели. Зато с амбре, в котором смешались дешевое пиво, какая-то сладкая гадость вроде ликера и отчетливый запах женской пудры. Не той, дорогой, которой пользуется Соня, а чего-то приторного, въедливого, как запах освежителя воздуха «Морской бриз».
— Ну что, именинник, — прошептала Соня, нарезая лимон с такой яростью, будто это был не цитрус, а совести её благоверного. — С днем рождения тебя.
Она не стала устраивать скандал утром. Зачем? Кричать на тело, которое с трудом понимает, где у него голова, а где ноги — занятие бесполезное. Она просто забрала из его джинсов (которые валялись в коридоре живописным комком) карточку. Свою карточку, кстати. На которую вчера упала премия Олега, и которую он, по широте душевной, прихватил с собой «на всякий случай».
Баланс карты был девственно чист. Тридцать тысяч рублей испарились, как роса на солнце. Видимо, Виталик очень дорого брал за аренду дрели. Или, что вероятнее, «феи» в сауне нынче подорожали.
В дверь позвонили.
Первой в квартиру вплыла Лидия Ивановна. Свекровь Сони была женщиной крупной, монументальной и обладала уникальной способностью занимать собой всё пространство, даже если просто стояла в углу.
— Сонечка! — пророкотала она, втискиваясь в прихожую с огромными пакетами. — А мы пораньше! Помочь, так сказать! Ой, а чего у вас так душно? Окна не открываете? Экономите тепло?
— Здравствуйте, Лидия Ивановна, — Соня выдавила улыбку. — Проходите. Олег ещё отдыхает.
— Ну конечно отдыхает! — всплеснула руками свекровь. — У мальчика день рождения! Имеет право. Я вот ему носочки связала, шерстяные, колючие, правда, но зато лечебные. А это вот — тетя Маша с тетей Тасей, ты их помнишь, они на свадьбе у вас так плясали, что каблук сломали.
Тетки, похожие друг на друга как две сушеные воблы, только одна в синем люрексе, а другая в зеленом, протиснулись следом.
— Здравствуй, хозяюшка, — пропела тетя Маша. У неё был вид человека, который всю жизнь страдал и теперь требует, чтобы страдали остальные. — А муж-то где? Небось, сюрприз готовит?
— Готовит, — кивнула Соня, принимая пальто, пахнущее нафталином и старостью. — Такой сюрприз, что вы все закачаетесь.
К двенадцати часам квартира напоминала улей. Стол был накрыт. Салаты, нарезки, то самое мясо, икра. Все это великолепие было куплено на деньги Сони — с её зарплаты, с её подработок копирайтером по ночам. Ипотека, кстати, тоже платилась с её счета. Олег вносил свой вклад в семейный бюджет хаотично: то густо, то пусто, а чаще всего — «Сонь, ну ты же знаешь, сейчас на рынке спад».
Олег выполз к гостям в половине первого. Вид у него был помятый, лицо серое, как асфальт после дождя. Он попытался улыбнуться, но вышла гримаса боли.
— Олежа! Сыночек! — Лидия Ивановна кинулась к нему, чуть не опрокинув вазу с фруктами. — Как ты похудел! Соня тебя совсем не кормит? Ой, глазки красные… Много работал?
— Работал, мам, — хрипло каркнул Олег, избегая встречаться взглядом с женой. — Допоздна. Отчет сдавал.
— Бедненький! — подхватила тетя Тася. — Ну, садись, садись во главу стола! Кормилец ты наш!
Соня стояла у окна и чувствовала, как внутри закипает холодная, расчетливая злость. Слово «кормилец» стало последней каплей.
— А расскажи нам, кормилец, — звонко произнесла Соня, когда первый тост «За здоровье» был выпит, а гости начали активно налегать на икру, — как прошел вчерашний вечер?
Олег поперхнулся водкой.
— Сонь, ну ты чего… — прошипел он. — Потом.
— Нет, почему потом? — Соня улыбнулась, но глаза её оставались ледяными. — Родня должна знать, как тяжело тебе даются отчеты. Особенно те, которые пахнут дешевой женской туалетной водой и стоят тридцать тысяч рублей за ночь.
За столом повисла тишина. Слышно было только, как тетя Маша чавкает огурцом.
— Что ты такое говоришь, Соня? — нахмурилась Лидия Ивановна, откладывая вилку. — Какие тридцать тысяч? Какая вода?
— Та самая, мама, — Соня подошла к столу, взяла свой телефон и включила громкую связь. — Я ведь не поленилась, позвонила Виталику полчаса назад. Он сказал, что Олега не видел уже месяц. А потом я посмотрела выписку из банка. Сауна «Афродита», чек в 02:30 ночи. И еще один — из алкомаркета.
Олег вжался в стул. Лицо его пошло красными пятнами.
— Ну, оступился мужик, — первой подала голос тетя Тася. Она махнула рукой, на которой сверкало кольцо с огромным, безвкусным фианитом. — С кем не бывает? Дело-то молодое.
— Вот именно! — подхватила Лидия Ивановна, мгновенно переходя из режима «любящая мать» в режим «защитница крепости». — Соня, ты же мудрая женщина. Зачем выносить сор из избы? Ну, выпил лишнего. Ну, сходил куда-то. Он же мужчина! Ему разрядка нужна. Ты, небось, пилишь его постоянно, вот он и сорвался.
Соня посмотрела на них. На этих женщин, которые сидели за ее столом, ели ее еду и учили ее жизни.
— Разрядка? — переспросила она тихо. — То есть, спустить наш месячный платеж по ипотеке на прости….к — это разрядка? А то, что мне теперь занимать придется, чтобы месяц закрыть — это мелочи?
— Ой, деньги — дело наживное, — отмахнулась тетя Маша. — Главное — семья. Ты, Сонька, не горячись. Мой вон, покойный, царствие ему небесное, тоже чудил. Бывало, придет, да еще и руку поднимет. А я терпела. Потому что детям отец нужен. И ничего, прожили тридцать лет.
— А у моего мужа, — вступила тетя Тася, накладывая себе добавки салата, — в каждом порту, говорят, по бабе было. Моряк же! Я знала. И молчала. Зато привозил чеки, шмотки, видики японские. Умнее надо быть, девочка. Лаской надо брать, а не претензиями.
Олег, почувствовав поддержку, начал расправлять плечи.
— Сонь, ну правда, чего ты начинаешь при всех? — заныл он. — Ну виноват. Ну дурак. Отработаю я эти деньги.
— Когда? — спросила Соня. — Через год? Или когда рак на горе свистнет? Ты три месяца работу искал, пока я на двух проектах горбатилась.
— Не смей попрекать мужа куском хлеба! — взвизгнула Лидия Ивановна. — Ты жена или кто? Твоя обязанность — поддерживать, а не топить! Подумаешь, загулял! Не ушел же! Домой пришел! Значит, любит!
В этот момент в голове у Сони что-то щелкнуло. Словно перегорел предохранитель, который отвечал за вежливость, терпение и социальные нормы. Она посмотрела на тетю Машу, у которой на лице была написана вековая скорбь всего русского народа. Посмотрела на тетю Тасю, которая гордилась тем, что продала свое достоинство за японский видеомагнитофон. И на свекровь, которая вырастила этого инфантильного переростка, уверенного, что ему все должны.
Соня взяла со стола тарелку с нарезкой, которую держала в руках, и с грохотом опустила её обратно. Звон посуды заставил всех замолчать.
— Так, — сказала она. Голос её не дрожал. Он был твердым, как тот самый сервелат. — А теперь послушайте меня. Внимательно послушайте, потому что повторять я не буду.
Она перевела взгляд на тетю Машу.
— Тетя Маша, если вы тридцать лет терпели, как ваш муж выбивал вам зубы по пьяни, и считаете это подвигом — это ваш выбор. Но это не подвиг. Это клиника. Вы просто боялись остаться одна и прикрывались детьми, которые выросли и теперь к вам ездят раз в год по обещанию, потому что не хотят вспоминать тот ад.
Тетя Маша открыла рот, но звука не издала. Кусок огурца выпал у неё изо рта.
— Тетя Тася, — продолжила Соня, поворачиваясь к «жене моряка». — Если вы решили, что ваша гордость стоит дешевле, чем японский видик и импортные тряпки, и вы готовы были делить мужа с половиной портовых городов — это ваш выбор. Вы продали себя. Дорого, наверное, но продали. А я себя не на помойке нашла и не на распродаже купила. У меня нет ценника, за который можно вытирать об меня ноги.
— Хамка! — выдохнула Лидия Ивановна, багровея. — Да как ты смеешь…
— А вы, Лидия Ивановна, помолчите, — оборвала её Соня. — Вы всю жизнь тянули своего безработного алкоголика, который палец о палец не ударил, чтобы семью обеспечить. Вы работали на трех работах, таскали сумки, гробили здоровье, а он лежал на диване и рассуждал о политике. И вы воспитали Олега таким же. Вы внушили ему, что женщина — это ломовая лошадь и банкомат в одном флаконе, а он — приз, который нужно заслужить.
Олег попытался встать:
— Сонь, заткнись…
— Сидеть! — рявкнула Соня так, что он плюхнулся обратно. — Я в своей квартире. Я плачу за эти стены, за этот стол, за эту еду и за твой, Олег, вчерашний блуд. Но аттракцион щедрости закрыт.
Она обвела взглядом затихший стол.
— Значит так. Мне плевать на вашу «женскую мудрость», которая на самом деле просто страх и бытовая п.р.о.с.т.и.т.у.ц.и.я. Мне плевать на то, что «все так живут». Я так жить не буду.
Соня подошла к двери и распахнула её настежь.
— Собирай вещи, забирай всю свою родню и чтобы к вечеру вас тут не было! — крикнула на мужа Соня. — Вместе с мамой, тетками, носками и твоим похмельем.
— Ты это серьезно? — Олег смотрел на неё, моргая. До него только начинало доходить. — Куда я пойду?
— К маме, — Соня указала на Лидию Ивановну, которая хватала ртом воздух, как рыба на льду. — Или к Виталику. Или в сауну «Афродита», там, говорят, очень душевно принимают. У тебя два часа. Время пошло.
— Мы никуда не пойдем! — заявила свекровь, поднимаясь. — Это квартира моего сына!
— Эта квартира, — Соня достала из ящика папку с документами и швырнула её на стол, — оформлена на меня. Брачный договор, помните? Тот самый, над которым вы смеялись перед свадьбой, говоря, что я меркантильная. Да, я меркантильная. И сейчас я очень рада этому. А Олег здесь просто прописан временно. И регистрация, кстати, заканчивается через неделю.
Она прошла в коридор, взяла сумку Олега, вытряхнула из неё какие-то железки и кинула ему в ноги…
Через час сорок минут в квартире наступила звенящая тишина. Сборы напоминали эвакуацию при пожаре: с криками, проклятиями, попытками Лидии Ивановны симулировать сердечный приступ (который чудесным образом прошел, когда Соня предложила вызвать платную скорую за их счет) и угрозами тети Таси навести порчу.
Олег уходил последним. Он тащил баул с вещами и смотрел на Соню глазами побитой собаки.
— Сонь, ну может…
— Ключи, — она протянула ладонь.
Он положил связку на тумбочку.
— Я люблю тебя…
— Ты любишь удобно жить, Олег. Это разные вещи. Дверь захлопни поплотнее, замок заедает.
Когда замок щелкнул, Соня сползла по стене на пол. Ноги дрожали. В квартире пахло душными духами тети Таси и перегаром.
Она посидела так минут пять. Потом встала, подошла к столу. На блюде сиротливо лежало нетронутое мясо по-французски. Рядом стояла бутылка дорогого коньяка, которую Олег не успел открыть.
— Ну что ж, — сказала Соня в пустоту. — Зато ипотеку в этом месяце платить будет легче. Одним ртом меньше.
Она открыла окно настежь, впуская морозный январский воздух, вымывающий запах «родственной любви». Налила себе бокал коньяка, откусила кусочек дорогого сыра и впервые за последние два года почувствовала себя абсолютно, невероятно счастливой.
Она достала телефон, зашла в приложение банка и отменила подписку на онлайн-кинотеатр, которым пользовался только Олег.
Жизнь налаживалась. Жизнь, черт возьми, только начиналась.
