В тот вечер, когда привычный мир рухнул, на кухне у Инны пахло жареной мойвой и безнадежностью. Мойва, купленная по акции в «Пятерочке» (сто двадцать рублей за килограмм, дешевле только даром), шкварчала на старой чугунной сковородке, разбрызгивая масло на кафельный фартук, который Инна мыла всего два дня назад. Но сейчас ей было плевать на жирные пятна. Сейчас она думала о том, как дожить до десятого числа — дня зарплаты Вити, потому что её собственный аванс растворился в коммунальных платежах и выплате по ипотеке, словно сахар в кипятке.
Инне было пятьдесят четыре. Возраст, когда в зеркале ты видишь еще молодую женщину, а паспорт ехидно намекает, что пора бы уже изучать ассортимент мазей для суставов. Она работала логистом в фирме средней руки, умела виртуозно совмещать несовместимые грузы и знала, что жизнь — это тоже логистика. Только вместо фур с печеньем ты пытаешься упихать в двадцать четыре часа работу, уборку, готовку и попытки объяснить мужу, почему нельзя брать кредит на новый спиннинг, когда старый еще не выплачен.
Виктор, муж, сидел за столом и с тоской ковырял вилкой квашеную капусту. Он был хорошим мужиком, рукастым, но с тем самым фатальным недостатком, который присущ многим русским мужчинам: неумением говорить «нет» родственникам. Особенно если родственник — это папа.
Звонок раздался в семь вечера. На экране смартфона высветилось «Лариса (Папина)». Инна поморщилась. Лариса была второй женой свёкра, Семёна Ильича. Женщина-праздник, женщина-мечта, которая была моложе самого Семёна Ильича на пятнадцать лет, а выглядела и того моложе, благодаря бесконечным марафонам желаний, дыханию маткой и смузи из сельдерея.
— Иннусик, привет! — голос Ларисы звучал так звонко, что даже мойва на сковородке, казалось, притихла. — У меня катастрофа вселенского масштаба!
— Привет, Лара, — сухо отозвалась Инна, переворачивая рыбу. — Что случилось? Ноготь сломала или ретроградный Меркурий не в тот дом зашел?
— Хуже! — трагично воскликнула Лариса. — Сенечка совсем сдал. Давление сто шестьдесят на девяносто, лежит пластом, стонет, за сердце хватается. Говорит, что умирает.
Инна закатила глаза. «Сенечка», он же Семён Ильич, умирал с завидной регулярностью — ровно тогда, когда Ларисе нужно было уехать на очередной ретрит или девичник в Сочи.
— Скорую вызывала? — деловито спросила Инна.
— Ой, ну какую скорую! Ты же знаешь врачей, они только залечат! Ему нужен покой, забота и родные стены. А у меня… Инна, ты не поверишь! Мне горящую путевку предложили. «Сила Рода» на Алтае. Там шаманы, там места силы! Я полгода ждала, и вот — место освободилось! Вылет завтра утром. Деньги невозвратные!
Инна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она посмотрела на Витю, который перестал жевать капусту и напрягся, словно суслик перед броском орла.
— И что ты предлагаешь? — спросила Инна, уже зная ответ.
— Ну как что! — удивилась Лариса. — Витенька же сын! Пусть папа у вас поживёт недельку-другую. Я ему чемоданчик собрала, такси уже вызвала. Он через полчаса будет. Вы же не бросите старика в беде? Кровь — не водица! Всё, целую, вы мои спасители, побежала чемодан паковать, мне еще ауру почистить надо перед полетом!
Гудки.
Инна медленно положила телефон на стол. Кот Василий, рыжий наглый зверь, подобранный пять лет назад у подъезда, потерся о её ноги, требуя рыбу.
— Едет, — сказала Инна.
— Кто? — Витя побледнел.
— Папа твой. Семён Ильич. С вещами. На две недели. Лариса улетает к шаманам, а нам достается почетная обязанность менять тонометру батарейки и слушать лекции о том, как мы неправильно живём.
Виктор тяжело вздохнул и потянулся за хлебом.
— Ну, Иннуль… Ну отец же. Куда его девать?
— В свою квартиру, Витя! В ту самую трёшку, которую он оставил твоей маме, когда ушел к Ларисе? Ах нет, подожди, он же её благородно оставил, а сам переехал к новой жене в её евро-двушку. А теперь, когда он стал старым и больным, молодой жене нужны шаманы, а нам — твой папа.
В дверь позвонили ровно через сорок минут.
Семён Ильич стоял на пороге, опираясь на трость с резной ручкой (подарок сослуживцев на юбилей). Рядом стоял огромный чемодан на колесиках, словно он приехал не к сыну на передержку, а в эмиграцию. Выглядел свёкор, надо признать, вполне бодро для человека при смерти. Румянец на щеках, глаза бегают, командный голос не пропит.
— Ну, встречайте беженца! — гаркнул он, переступая порог. — Витька, хватай баул, там банки с вареньем, не разбей! Лариска натолкала, говорит, вам витамины нужны, а то бледные, как поганки.
Инна молча наблюдала, как её маленькая уютная прихожая, где каждый сантиметр был выверен (тут обувница, тут пуфик, тут лоток кота), мгновенно заполнилась чужеродным хаосом. Пахло от Семёна Ильича смесью дорогих сигарет, корвалола и какого-то едкого одеколона, который, видимо, должен был привлекать женщин, но пока привлекал только моль.
— Здрасьте, папа, — буркнул Витя, затаскивая чемодан. — Проходите.
— Проходите… — передразнил Семён Ильич, снимая ботинки. — Тапки давай! И где у вас тут руки помыть? Надеюсь, полотенце свежее? А то я брезгливый стал к старости.
Началось.
Первый вечер прошел под знаком телевизора. Семён Ильич занял диван в единственной комнате (Инна и Витя ютились в однушке, перегороженной шкафом на две зоны — «спальню» и «гостиную»). Он включил новости на громкость, от которой, казалось, вибрировали стекла в окнах.
— Папа, у нас стены тонкие, соседи ругаться будут, — попытался урезонить его Виктор.
— Цыц! — отмахнулся отец. — Я должен знать, что в мире творится. Вдруг война, а я не в форме? И вообще, Витька, ты чего такой смурной? Жена пилит? Я вот смотрю, Инна у тебя строгая. Вон как на рыбу смотрит, будто это не мойва, а враг народа.
Инна, накрывающая на стол, сжала зубы так, что скрипнули коронки.
— Кушайте, Семён Ильич. Мойва свежая, картошка своя, с дачи.
Свёкор подозрительно потыкал вилкой в рыбу.
— Мойва… Кошачья еда. Лариса мне лосося на пару делает. У меня холестерин, мне жареное нельзя. А суп есть? Желудок запустить надо.
— Суп будет завтра, — отрезала Инна. — Сегодня не успела. Работала.
— Работала она… — проворчал Семён Ильич, отправляя в рот рыбешку целиком. — Женщина должна домом заниматься. Вон, пыль на полке. Я пальцем провел — слой! Астму мне заработать хотите?
Инна медленно выдохнула, вспоминая дыхательные практики, о которых говорила Лариса. «Дышим маткой, Инна, дышим маткой… Или просто представляем, как надеваем ему эту тарелку на голову».
— Пыль, Семён Ильич, это защитный слой квартиры, — сказала она с ледяной вежливостью. — И вообще, мы вас не ждали. У нас режим экономии. Лосось нынче по цене чугунного моста.
Ночь прошла в аду. Семён Ильич храпел так, что кот Василий в ужасе забился под ванну. Стены дрожали. Инна ворочалась на их узкой кровати за шкафом, слушая рулады и думая о том, что Лариса сейчас, наверное, сидит в бизнес-классе самолета, пьет шампанское и хихикает.
Утром Инна встала разбитая, с головной болью и ощущением, что по ней проехал каток. На кухне уже хозяйничал свёкор. Он сидел в семейных трусах в цветочек, пил чай (из Инниной любимой кружки с муми-троллями!) и читал газету, которую, видимо, привез с собой.
— О, проснулась, — приветствовал он невестку. — Слышь, Инка, у вас тут сквозняк страшный. Я ночью вставал до ветру, так по ногам тянет. Вы бы окна заклеили. И в туалете бумага — наждачка. Нельзя на нежных местах экономить.
Инна молча поставила чайник. Ей хотелось кофе. Черного, крепкого, как её ненависть к сложившейся ситуации.
— Витя где? — спросил Семён Ильич.
— На смену ушел. В шесть утра.
— Пашет мужик… — сочувственно покачал головой свёкор. — А ты чего дома?
— У меня выходной сегодня. График скользящий.
— Выходной — это хорошо. Значит, пельменей налепишь. Домашних. С чесночком, со свининкой. Лариска-то ленится, всё покупные берет, а я люблю, чтоб тесто тоненькое, а мяса много.
Инна посмотрела на него долгим взглядом.
— Семён Ильич, у меня сегодня уборка, стирка и поход в магазин. Пельмени — это часа три времени.
— Ну так и займись делом! — хлопнул ладонью по столу свёкор. — А то сидишь, в телефон пялишься. Поколение гаджетов! Мы в ваше время пятилетку за три года выполняли!
В магазин они пошли вместе. Семён Ильич настоял. Сказал, что ему нужно «проконтролировать закупки», чтобы невестка не купила «какой-нибудь химии».
В «Магните» Семён Ильич устроил шоу. Он громко комментировал цены, щупал каждый помидор, словно выбирал невесту, и отчитывал грузчика за то, что тот криво поставил ящик с молоком.
— Ты посмотри на этот сыр! — кричал он на весь отдел. — Тысяча рублей за кило! Это что, из молока единорога? Инна, не бери, это пластик. Возьми лучше вон тот, по двести.
— Это сырный продукт, папа, — устало объясняла Инна. — Там нет молока, там пальмовое масло.
— Зато дешево! Экономить надо! А то Витька горбатится, а ты сыры элитные жрешь.
На кассе Инна заплатила три тысячи. Из них тысяча ушла на прихоти Семёна Ильича: пачку дорогих сигарет («я другие курить не могу, кашель»), бутылку коньяка («для сосудов, по чайной ложке») и огромный пакет пряников, которые он тут же начал грызть, не доходя до дома.
Дома ад продолжился. Пока Инна мыла полы, Семён Ильич ходил следом и указывал, где она пропустила пятнышко.
— Под диваном протри! Там микробы гнездятся! И тряпку лучше выжимай, паркет вздуется!
— У нас линолеум, Семён Ильич, — сквозь зубы процедила Инна.
— Да хоть мрамор! Порядок должен быть!
К вечеру третьего дня Инна поняла, что находится на грани нервного срыва. Витя приходил с работы серый, ел молча и сразу заваливался спать, стараясь не отсвечивать. Семён Ильич же, наоборот, расцвел. Он оккупировал телевизор, диван и холодильник. Он съел всё, что было приготовлено на три дня, выпил весь Витин запас пива («ну, под футбол-то святое дело!») и постоянно требовал внимания.
— Инна, померь давление!
— Инна, где мои очки?
— Инна, завари чаю, только не в пакетиках, а нормального, листового!
— Инна, почему у вас нет кабельного? Одни федеральные каналы! Скука!
Чаша терпения переполнилась в четверг.
Инна пришла с работы поздно. На работе был аврал, водитель фуры запил где-то под Самарой, груз горел, начальник орал. Она мечтала только об одном: принять горячий душ и лечь.
Зайдя в квартиру, она почувствовала запах гари. Едкий, химический запах паленой синтетики.
В комнате, посреди разгрома, стоял Семён Ильич. На гладильной доске дымились его брюки. Рядом валялся утюг. Тот самый утюг, который Инна купила с премии полгода назад. Хороший, с тефлоновым покрытием, с паровым ударом.
Сейчас на подошве утюга красовалось черное, намертво пригоревшее пятно расплавленной ткани.
— Явилась! — вместо приветствия набросился на неё свёкор. — У тебя утюг бракованный! Я хотел стрелки навести, а он прилип! Испортил мне парадные штаны! В чем я теперь в поликлинику пойду?
Инна смотрела на утюг. Потом на брюки. Потом на Семёна Ильича, который стоял в трусах и майке-алкоголичке, с выпяченным животом и требовательным лицом капризного ребенка.
Внутри у неё что-то щелкнуло. Тихо так, но отчетливо. Словно лопнула пружина, державшая всю эту конструкцию вежливости и семейного долга.
— Вы… — голос Инны дрожал. — Вы зачем взяли мой утюг? Я же просила не трогать мою технику!
— А кто мне погладит? Ты же шляешься где-то до ночи! — возмутился свёкор. — У Ларисы я всегда хожу как с иголочки. А тут… Бардак, грязь, еда невкусная, еще и утюги ломаные! Витька! Ты где там? Иди посмотри, что твоя жена натворила!
Виктор вышел из ванной, вытирая лицо полотенцем. Увидел испорченный утюг, побагровевшего отца и бледную, как мел, жену.
— Пап, ты чего орешь? — тихо спросил он.
— Да вот! Штаны испортил! Из-за её халатности!
Инна медленно подошла к столу, взяла телефон. Руки у неё тряслись, но движения были четкими. Она набрала номер.
— Алло, Лариса? — голос Инны был спокойным и страшным.
— Иннусик? — в трубке слышался шум ветра и какие-то бубны. — Я сейчас на горе, тут связь плохая! Я в потоке! Что случилось? Сенечка умер?
— Сенечка жив, здоров и только что сжег мой утюг и свои штаны, — отчеканила Инна. — Слушай меня внимательно, женщина-праздник. Твой поток закрывается. Завтра в девять утра я привожу тебе твоего мужа.
— В каком смысле? — опешила Лариса. — Я на Алтае! У меня ретрит еще неделю! Я не могу!
— Это твои проблемы, — сказала Инна. — Сдавай билет, бери такси, вертолет, ковер-самолет — мне плевать. Чтобы завтра ты была дома.
— Ты не имеешь права! — взвизгнула Лариса. — Мы же договаривались! Витя! Дай трубку Вите!
Инна включила громкую связь и протянула телефон мужу.
— На, Витя. Скажи своей мачехе, что мы думаем.
Виктор посмотрел на отца, который стоял, подбоченясь, всем своим видом выражая оскорбленную невинность. Посмотрел на жену, у которой в глазах стояли слезы обиды и дикой усталости. Вспомнил, как Инна вчера до двух ночи считала копейки, чтобы купить ему лекарство от спины. Вспомнил, как она плакала в ванной, думая, что он не слышит.
— Лариса, — сказал Виктор. Голос его был глухим, но твердым. — Инна права. Завтра мы привозим отца. Если тебя не будет, я оставлю его у консьержки. Ключи у него есть.
— Вы… вы эгоисты! — закричала трубка. — Неблагодарные! Я вам припомню! Семён Ильич больной человек!
— Больной человек сейчас пьет коньяк и требует пельменей, — сказал Виктор. — Всё, Лариса. До завтра.
Он нажал отбой.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как тикают часы на стене и как Семён Ильич сопит носом.
— Ну вы даете… — протянул он, растеряв весь свой боевой запал. — Выгоняете, значит? Родного отца? Как собаку?
Инна подняла на него глаза. В них больше не было ни страха, ни желания угодить.
— Семён Ильич, давайте расставим точки над «ё». Вы не собака. Вы взрослый мужчина, офицер в отставке. У вас есть своя квартира, которую вы оставили бывшей жене, и есть квартира вашей нынешней жены, где вы прописаны и живете уже десять лет. Лариса — ваша женщина. Вы её выбрали. Молодую, энергичную, летящую. Вот и летите с ней вместе. А я не нанималась нянькой к чужому мужу. У меня свой есть.
— Я же… я же помочь хотел, подсказать… — пробормотал свёкор, садясь на краешек дивана.
— Не надо нам помогать, — сказала Инна. — Нам надо, чтобы нам не мешали. Витя, доставай чемодан.
Остаток вечера прошел в молчаливом сборе вещей. Семён Ильич больше не командовал. Он сидел, ссутулившись, и смотрел в пол. Внезапно он показался Инне очень старым и одиноким. Ей стало его жалко — той острой, бабьей жалостью, которая часто заставляет нас терпеть годами. Но она посмотрела на обожженный утюг и жалость загнала поглубже. Жалость — это роскошь, которую они не могли себе позволить.
Утром вызвали такси. Дорогое, «Комфорт плюс», чтобы влез чемодан и самолюбие Семёна Ильича.
Подъехали к элитному жилому комплексу, где жила Лариса. Консьержка, строгая дама в очках, подозрительно оглядела их делегацию.
— Лариса Петровна еще не приехали, — сообщила она.
— Ничего, мы подождем, — сказала Инна. — У подъезда.
Они выгрузили чемодан, пакеты с лекарствами и самого Семёна Ильича на лавочку. Солнце светило ярко, птички пели, жизнь продолжалась.
Лариса примчалась через час. На такси, взлохмаченная, в каком-то этническом балахоне, с рюкзаком за плечами. Видимо, ей всё-таки пришлось прервать связь с космосом и спуститься на грешную землю.
— Варвары! — зашипела она, подбегая к мужу. — Бросили старика на улице! Сенечка, ты как? Сердце не колет?
Семён Ильич, увидев жену, мгновенно преобразился. Он снова надул щеки, схватился за грудь и сделал страдальческое лицо.
— Ох, Ларочка… Замучили они меня. Голодом морили, спать не давали, нервы трепали. Забери меня отсюда, душегубы они!
Инна усмехнулась. Артист. Народный артист семейных драм.
— Вот его лекарства, — Инна протянула Ларисе пакет. — Вот список продуктов, которые ему нельзя (он его нарушил раз пятьсот, но это уже ваша забота). И да, Лариса. В следующий раз, когда у тебя откроются чакры, помни: твой муж — это твой крест. Неси его сама. А у нас ипотека и кот. Нам своего креста хватает.
— Я с вами больше разговаривать не буду! — гордо заявила Лариса, хватая чемодан (Семён Ильич даже не подумал помочь). — Пошли, Сеня. Я тебе травяной сбор заварю.
Они скрылись в подъезде.
Инна и Виктор остались стоять у машины. Тишина была звенящей.
— Ну что? — спросил Витя, глядя на жену виноватыми глазами побитой собаки. — Домой?
— Домой, — кивнула Инна. — Заедем только в магазин. Купим новый утюг. И рыбы. Нормальной рыбы, Витя. Форели возьмем. Гулять так гулять.
— А деньги? — робко спросил муж.
— А деньги заработаем. Главное, что мы нервы сэкономили.
Вечером они сидели на кухне. Пахло запеченной форелью и свежестью (Инна открыла все окна, выветривая дух «Красной Москвы» и старческого эгоизма). Кот Василий лежал на коленях у Виктора и мурчал как трактор.
— Знаешь, — задумчиво сказала Инна, крутя в руках бокал с недорогим, но вкусным вином. — Я ведь не злая. Честно. Я просто устала быть удобной. Для всех.
— Ты самая лучшая, — сказал Витя и поцеловал ей руку. — И утюг мы купили отличный. С автоотключением.
— Это точно, — рассмеялась Инна. — На случай, если папа решит вернуться. Но я надеюсь, Лариса теперь будет держать его на коротком поводке. Дыхание маткой — это, конечно, хорошо, но уход за мужем прочищает чакры гораздо эффективнее.
На телефоне пискнуло сообщение. От Ларисы. Фотография градусника с температурой 37.1 и подпись: «У него жар! Что делать???»
Инна посмотрела на экран, улыбнулась и нажала кнопку «Заблокировать».
— Что там? — спросил Витя.
— Спам, — ответила Инна. — Реклама санаториев. Ешь рыбу, Витя, пока горячая.
За окном шумел большой город, где тысячи таких же семей решали свои квартирные вопросы, ссорились, мирились, делили дачи и котов. Но в этой конкретной однушке на окраине наконец-то наступил мир. Пусть хрупкий, пусть купленный ценой скандала, но такой долгожданный мир. И это, пожалуй, стоило всех испорченных брюк на свете.
