Любовь Ивановна стояла у плиты и меланхолично помешивала макароны по-флотски. Флот был, прямо скажем, так себе — фарш из супермаркета по желтому ценнику вел себя подозрительно, выделяя больше воды, чем мяса. Но Любовь Ивановна, женщина пятидесяти восьми лет, закаленная перестройкой, двумя дефолтами и одним разводом, унывать не привыкла. Она щедро сыпанула в сковородку черного перца, руководствуясь принципом: «что не убьет микробов, то придаст пикантности».
Тихий семейный вечер нарушил звонок в дверь. Короткий, робкий, словно звонивший надеялся, что дома никого нет.
Любовь Ивановна вытерла руки о полотенце и пошла открывать. На пороге стояла Света — ее невестка. Точнее, судя по ее заплаканному лицу и двум клетчатым баулам у ног, уже, видимо, бывшая невестка. Рядом со Светой, вцепившись в ее подол, жался семилетний внук Пашка.
— Любовь Ивановна… — голос Светы дрогнул и сорвался на писк. — Пустите нас на пару дней? Игорь замки поменял.
Любовь Ивановна молча отступила на шаг, пропуская их в прихожую. В груди что-то ухнуло и покатилось вниз, к старым домашним тапочкам. Игорь, ее единственный сын, ее гордость и надежда, в последнее время вел себя как классический обалдуй в кризисе среднего возраста. Он купил абонемент в дорогой фитнес-клуб, стал носить зауженные джинсы не по возрасту и всё чаще задерживался на «совещаниях». Но чтобы выгнать жену с ребенком из ипотечной квартиры…
— Раздевайтесь, — ровным голосом скомандовала она, забирая у внука куртку. — Идите в ванную, руки мыть. Макароны почти готовы.
Она не стала задавать вопросов. Всё и так было ясно, как инструкция к советской мясорубке. Света, девочка из детдома, тихая, работящая, тянувшая на себе быт и подработки репетитором английского, просто стала Игорю неинтересна. Наверняка на горизонте нарисовалась какая-нибудь фея с губами, похожими на два свежих пельменя, и запросами как у арабского шейха.
За ужином ели молча. Пашка ковырялся вилкой в тарелке, вылавливая кусочки фарша. Света глотала макароны, не жуя, и всё время порывалась вскочить и помыть посуду.
— Сиди, — припечатала Любовь Ивановна, наливая ей крепкий чай. — Рассказывай. Только без истерик. Слезами, как говорится, горю не поможешь, а вот лицо опухнет — на работу завтра стыдно идти будет.
Выяснилось банальное. Фею звали Милана. Милана работала администратором в барбершопе, куда Игорь ходил стричь свою намечающуюся лысину, и обладала «глубоким внутренним миром». Настолько глубоким, что в нем легко поместилась Светина квартира. Квартира, к слову, была куплена в браке, но первый взнос давал Светин покойный дед. Только вот оформлено всё было, как это часто бывает у влюбленных и доверчивых, на Игоря.
— Он сказал, что я его не вдохновляю, — тихо произнесла Света, глядя в кружку. — Что он рядом со мной деградирует. А мне, Любовь Ивановна, вдохновлять некогда было… У Пашки логопед платный, коммуналка выросла, я учеников до девяти вечера брала…
— Вдохновитель хренов, — философски резюмировала свекровь, вспоминая, как этот «творец» в детстве два года не мог таблицу умножения выучить. — Ладно. Спать ложитесь в зале, я там диван расстелила. Завтра будем думать.
Следующие три недели они жили как в коммуналке. Квартирка у Любови Ивановны была крошечная, хрущевская «двушка» со смежными комнатами. По утрам выстраивалась очередь в совмещенный санузел. По вечерам спорили, что смотреть по телевизору.
Но странное дело: Любови Ивановне это нравилось. Впервые за долгие годы одиночества квартира наполнилась звуками. Пашка делал уроки на кухне, бубня под нос стихи. Света пекла по выходным дешевое, но невероятно вкусное печенье на маргарине. Они вместе скидывались на продукты, высчитывая скидки по каталогам супермаркетов, и Любовь Ивановна вдруг поняла, что с этой чужой, по сути, женщиной ей спокойнее и теплее, чем с родным сыном.
Сын, к слову, объявился на четвертую неделю.
Любовь Ивановна как раз гладила Пашкины школьные брюки (Света убежала на подработку), когда в замке повернулся ключ. На пороге стоял Игорь. Пах он дорогим парфюмом, а в руках держал торт из кондитерской, стоивший, наверное, как половина Любовь Ивановныной пенсии.
— Мамуль, привет! — он чмокнул ее в щеку, стараясь не смотреть в глаза. — А где эти… мои?
— Светлана на работе. Павел в школе, — сухо отчеканила мать, возвращаясь к гладильной доске. — Торт зачем принес? Мы сладкое не едим, у нас бюджет.
Игорь прошел на кухню, по-хозяйски сел на табуретку.
— Мам, ну хорош дуться. Жизнь — штука сложная. Любовь ушла, так бывает. Зачем из этого трагедию делать? Насильно мил не будешь. Я, собственно, по делу пришел.
Любовь Ивановна выключила утюг. Внутри у нее собрался тугой, холодный ком.
— Излагай.
— Понимаешь, мы с Миланой решили машину обновить. У нее старенький Пежо, сыплется весь. А тут вариант отличный подвернулся. Нам миллиона не хватает. Я кредит взять не могу, на мне ипотека висит… Мам, ты же на дачу не ездишь уже года три. Там бурьян по пояс. Давай ее продадим? Тебе эти грядки уже не по возрасту, а мне реально стартануть надо. У нас с Миланой планы, мы семью строить будем.
В кухне повисла звенящая тишина. Было слышно, как на улице во дворе дворник скребет лопатой по асфальту.
Любовь Ивановна смотрела на своего сына. На его модную стрижку, на гладкие, ухоженные руки. Вспоминала, как десять лет назад они с покойным мужем горбатились на этой самой даче, выращивая овощи, чтобы Игорек мог учиться в институте на платном. Вспомнила Свету, которая вчера вечером зашивала Пашке порванную куртку, потому что на новую денег не было.
— Семью строить, значит? — тихо спросила она.
— Ну да! — Игорь воодушевился. — Милана — она другая, мам. Она меня мотивирует!
— Дачу я продавать не буду, — отрезала Любовь Ивановна. — Я ее на Пашку перепишу. Хоть что-то у пацана от отца останется, раз уж совесть твоя вместе с волосами выпала.
Лицо Игоря пошло красными пятнами. Он резко встал, табуретка скрипнула по линолеуму.
— Ах, вот как?! Значит, бывшая невестка и ее в.ы.р.о.д.о.к тебе дороже родного сына?! Ты вообще понимаешь, что она тебя использует? Живет тут на всем готовом! Да она никто, мам! Чужая кровь!
Любовь Ивановна не дрогнула. Она подошла к Игорю почти вплотную. Ей пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза, но в этот момент она казалась выше его на голову.
— Родной сын, говоришь? Родной сын, Игорек, не выставляет своего ребенка на улицу в одних колготках. И уж точно не называет его …. Тьфу, я даже повторять не хочу. Родной сын не приходит к матери-пенсионерке требовать деньги на машину для своей сожительницы. А Света… Света мне чужая, да. Только эта «чужая» мне вчера давление меряла до двух ночи, когда у меня криз был. А ты, «родной», даже с днем рождения меня в прошлом месяце забыл поздравить. Мотивировался, видимо, сильно.
— Мам, это маразм! — Игорь нервно дернул воротник куртки. — Ты пожалеешь. Она из тебя все соки выпьет и квартиру оттяпает. Я тебя предупредил! Ноги моей здесь не будет!
— Попутного ветра в сутулую спину, — спокойно сказала Любовь Ивановна и открыла входную дверь. — И торт свой забери. У Пашки на орехи аллергия, забыл, папаша?
Игорь выскочил за дверь, громко хлопнув ей так, что с вешалки упала старая шапка.
Любовь Ивановна медленно осела на табуретку в прихожей. Руки тряслись. В груди кололо. Она только что выгнала родного сына. Выгнала, потому что так было правильно. Потому что справедливость иногда стоит дороже кровных уз. Но от этой правильности хотелось выть в голос.
В этот момент щелкнул замок. На пороге стоял Пашка — вернулся со школы. Щеки красные с мороза, рюкзак на одном плече. Он посмотрел на бабушку, потом на валяющуюся шапку.
Обычно шумный, мальчишка вдруг притих. Скинул куртку, подошел к Любови Ивановне и неуклюже, по-мальчишески, обхватил ее за шею. От него пахло школьными мелками, мокрым снегом и чем-то неуловимо родным.
— Баб Люб, ты чего? Болит что-то? — прошептал он ей в ухо.
— Болело, Пашунь, — она судорожно вздохнула, прижимая к себе его вихор. — Да вроде отпустило.
— А я пятерку по математике получил, — похвастался он, отстраняясь. И вдруг, засунув руку в карман своих заштопанных штанов, достал оттуда немного помятую, кривоватую шоколадку по самой дешевой цене в киоске. — Это тебе. Я на завтраках сэкономил. Мама сказала, сладкое для сердца полезно.
Любовь Ивановна смотрела на эту шоколадку, и слезы, которые она сдерживала весь разговор с сыном, наконец-то прорвались. Они катились по морщинкам, капали на домашний халат. Но это были не горькие слезы.
— Спасибо, мой хороший, — она взяла шоколадку так бережно, словно это был слиток золота. — Самое лучшее лекарство. Пойдем-ка, чай ставить. Сейчас мама придет, будем праздновать твою пятерку.
Вечером, когда Света мыла посуду, а Пашка уже сопел на диване, Любовь Ивановна достала из шкафа старую коробку из-под обуви, где хранились документы.
— Света, — позвала она невестку на кухню. — Сядь. Разговор есть.
Света испуганно вытерла руки.
— Любовь Ивановна, мы съедем, правда. Я понимаю, Игорь ваш сын, я не хочу между вами стоять. Я завтра же комнату в общежитии поищу…
— Сядь, кому говорят, — строго повторила Любовь Ивановна, доставая какие-то бумаги. — Никуда вы не съедете. Слушай меня внимательно. Я завтра к нотариусу иду. Квартиру эту я на вас с Пашкой в равных долях отписываю по дарственной.
Света побледнела и схватилась за край стола.
— Вы что?! Нельзя так! А как же вы? А Игорь?
— А я тут живу. И буду жить, пока не помру. Условие там такое пропишем — мое пожизненное проживание. А Игорь… — Любовь Ивановна криво усмехнулась. — Игорь свой выбор сделал. Пусть строит свою империю с Миланой. Кровь, Светочка, она, конечно, не водица. Но иногда чужая кровь согреет лучше, чем своя, которая в лед превратилась.
Она встала, похлопала обалдевшую невестку по плечу и пошла к себе в комнату. За окном выл ветер, старые батареи привычно чуть тепленько грели, но в квартире было на удивление уютно.
Любовь Ивановна легла в кровать, укрылась колючим шерстяным пледом и впервые за много месяцев уснула быстро и крепко. Без всяких снотворных. Ей снилась дача, огромные кусты пионов и Пашка, который бежит по траве, смеясь во весь голос. И в этом сне не было ни страха за будущее, ни сожалений о прошлом. Была только жизнь — простая, сложная, но абсолютно правильная.
