Мне захотелось обсудить с Вами фильм «Авария — дочь мента».
Когда-то он запомнился мне как типичная перестроечная драма: неформалка с бешеным начесом, крики, мажоры, насилие, погоня, отец в милицейской форме. Казалось, все в нем слишком громко, слишком нервно, слишком по законам той самой позднесоветской чернухи. Но сейчас я увидела совсем другое.
Этот фильм Михаила Туманишвили, снятый в 1989 году по сценарию Юрия Короткова, на самом деле не столько про трудного подростка и не столько про конфликт отцов и детей. Он про то, как любящая семья может превратиться в поле боя. Про то, как ребенка можно довести до края не только улицей, но и домом, если в доме давно разучились разговаривать без крика, стыда и взаимной злости.
Валерию по прозвищу Авария очень легко осудить. Она хамит, срывает уроки, дерзит взрослым, язвит деду-фронтовику, красится так, будто хочет поссориться с одним своим видом. Но чем внимательнее смотришь, тем яснее видно: ее бунт возник не в пустоте. Он вырос в мире, где взрослые сами растеряны, сами не знают, что правда, а что уже нет, и потому требуют уважения просто по праву возраста.
Это очень точный позднесоветский дом. Мать срывается на крик быстрее, чем успевает услышать дочь. Дед живет льготами, наградами и привычкой считать себя нравственным авторитетом. В школе учительница истории повторяет слова, которые уже плохо держатся на ногах. Страна меняется, старые смыслы расползаются, а ребенок стоит прямо в центре этого треска и реагирует так, как умеет: грубо, зло, напоказ.
Есть в фильме сцена, которая для меня важнее многих громких поворотов сюжета. Отец садится рядом с дочерью посмотреть клипы, которые она включает по телевизору. Он правда пытается понять, чем она живет. На секунду между ними почти возникает мостик.
И тут же все ломается. Вот в этой короткой неудаче, мне кажется, спрятан весь смысл фильма. Эти двое могли бы услышать друг друга. Но в семье давно заведено не слушать, а одергивать, не спрашивать, а воспитывать, не разбираться, а перекрикивать.
Есть и еще одна сцена, от которой мне до сих пор не по себе. После семейного скандала Авария режет себе руку, и в скорой взрослые опять говорят о ней так, будто ее уже нет рядом, будто это не живой испуганный ребенок, а неудобная проблема.
Кто-то из врачей в скорой произносит «Вот идиоты, с жиру бесятся и чего им не хватает?». И отец молчит. Вот эта сцена страшно многое объясняет. Девочка кричит о своей боли уже в открытую, а взрослый мир все равно отвечает ей не сочувствием, а стыдом и раздражением.
Поэтому «Авария — дочь мента» меня до сих пор так цепляет. Самое страшное здесь не начес, не панковская куртка, не мажоры на белой машине и даже не позднесоветская бытовая грязь, которая проступает почти в каждом кадре. Самое страшное в том, что дом перестает быть убежищем. И когда Авария делает шаг за шагом к беде, ты понимаешь: она бежит не только к улице. Она бежит от невыносимости внутри семьи.
Николаев в исполнении Владимира Ильина вообще держит на себе половину этой картины. По всем законам такого кино он мог бы остаться просто «ментом», человеком системы, суровым отцом в форме. Но Ильин играет его иначе.
Перед нами усталый, неглупый, по-своему любящий человек, который слишком поздно понимает простую вещь: дочь нужно было не только вытаскивать из милиции и спасать от чужих мужчин. Ее надо было раньше защитить от того холода, который уже поселился у них дома.
Наверное, поэтому финал действует так сильно. Это уже не история о неформалке, которая доигралась. И не мораль о том, что молодежь распустилась. Это история о поздней любви, за которую приходится платить слишком дорого. Отец в какой-то момент перестает быть просто человеком при должности и становится человеком, которого несет одна только боль. И в этом есть не героика, а отчаяние.
После «Плюмбума» мне особенно видно, как по-разному работали эти фильмы. В «Плюмбуме» страшна холодность подростка, который решил, что имеет право судить всех вокруг. Там пугает сама логика власти, поселившаяся в мальчике. В «Аварии» страшно другое.
Здесь все живые, шумные, нервные, несчастные. Никто не выглядит машиной, но именно поэтому тяжелее. Здесь не ледяной расчет, а домашняя война. Не система в чистом виде, а семья, которая уже не умеет быть семьей.
Факты о съемках только усиливают это чувство. По словам Юрия Короткова, образ героини он собрал из двух реальных девушек: одна носила прозвище Авария, а другая называла себя «дочерью мента».
Главную роль, по распространенной версии, сначала предлагали Наталье Гусевой, той самой Алисе Селезневой, но она отказалась, и в итоге Валерию сыграла Оксана Арбузова. Это оказалось точным попаданием. В Арбузовой есть и наглость, и уязвимость, и какая-то почти детская потерянность, без которой фильм был бы намного грубее.
Интересно и то, что экранная Москва тут не всегда Москва. Часть натурных сцен спального района снимали в Ясеневе, а часть в Симферополе. Но в кадре все складывается в очень узнаваемый пейзаж позднего СССР: серые дома, широкие проспекты, дрожащий быт, ощущение, что страна еще стоит, но уже трещит по швам. И даже поэтому фильм работает как слепок времени.
При этом экранная версия мягче опубликованного ранее литературного варианта Короткова. Что-то в ней сглажено, что-то убрано, но фильм от этого не стал слабее. Наоборот. В нем осталось ровно столько жесткости, сколько нужно, чтобы зритель не отмахнулся привычным словом «чернуха», а увидел главное.
А главное для меня вот в чем. «Авария — дочь мента» до сих пор цепляет не сюжетом как таковым, а узнаваемостью чувства. Слишком многие выросли в домах, где любовь была, но звучала как приказ, окрик, скандал, стыд. Где родители могли кормить, одевать, вытаскивать из любых неприятностей, но не умели сделать самое трудное: спокойно выслушать ребенка до того, как он начнет кричать всем своим видом, всей своей злостью, всей своей бедой.
Вот почему этот фильм и сейчас не отпускает. Он не про моду конца 80-х, не про металлистов и не про то, какая молодежь тогда пошла. Он про то, что бывает, когда дом перестает быть домом. И это, если честно, страшнее всего.
