Вера Андреевна не любила центр города. Слишком шумно, слишком дорого, слишком много молодых и наглых, которые смотрят сквозь тебя, как сквозь стекло витрины. Ей шестьдесят восемь, она вдова, работает вахтером в музыкальной школе и живет ради внучки Анечки, которой нужны то брекеты, то репетиторы.
Но сегодня пришлось ехать. В центральной аптеке было редкое лекарство по льготе, которое в их спальном районе днем с огнем не сыщешь.
Вера вышла из аптеки, прижимая к груди сумочку, и решила срезать путь через сквер у старого гастронома. Весна в этом году выдалась ранняя, звонкая. Солнце слепило так, что слезы сами наворачивались на глаза.
Она остановилась поправить шарф и вдруг замерла…
Сердце, которое обычно вело себя тихо и смирно, вдруг ударилось о ребра, как птица в клетке. Раз, другой, третий — и пропустило удар.
У входа в кофейню, опираясь на трость, стоял мужчина. Высокий, седой, в дорогом кашемировом пальто. Он смеялся, что-то говоря молодому парню рядом.
Вера знала этот смех. Она не слышала его столько лет, но узнала бы даже на том свете, среди хора ангелов или воплей грешников.
Этот поворот головы. Эта ямочка на левой щеке, которая теперь превратилась в глубокую морщину.
— Игорь… — выдохнула она одними губами. Звука не получилось.
Ноги стали ватными. Вера попятилась, прячась за ствол старой липы. «Не может быть. Он умер. Он погиб. Мама же сказала…»
Игорь Голубев. Её первая, безумная, единственная настоящая любовь. Отец её дочери Лены. Человек, которого она ненавидела долгие годы. Человек, о котором она каждый день молилась за упокой.
В памяти вспыхнуло: жаркий июль 1975 года. Выпускной вечер. Они с Игорем сбегают с танцев на речку. Его губы пахнут земляникой и дешевыми сигаретами.
— Верка, я вернусь. Отслужу два года и вернусь. Мы поженимся. Я тебя никому не отдам.
Он ушел в армию осенью. Писал каждый день. А потом, через полгода, письма прекратились. Вера тогда уже знала, что беременна. Она писала ему: «Игорь, у нас будет малыш», «Игорь, почему ты молчишь?», «Игорь, я жить не могу без тебя».
А потом пришло письмо. Одно-единственное. Не от него. От какой-то девушки из Мурманска.
«Уважаемая Вера. Игорь просил передать, чтобы вы его не ждали. У него другая жизнь, мы подали заявление в ЗАГС. Не пишите ему больше, не позорьтесь».
Вера тогда чуть не взяла грех на душу. Мать спасла. Мама, Антонина Петровна, строгая, властная женщина, тогда впервые обняла ее и сказала: «Рожай. Мы сами вырастим. А этот подлец пусть живет как знает. Для нас он умер».
И Вера «похоронила» его. Вышла замуж за хорошего, надежного Колю, который удочерил Лену и воспитал как родную. Коля умер пять лет назад от инфаркта. Хороший был мужик, только Вера его не любила. Жалела, уважала, берегла, но не любила.
И вот теперь «покойник» стоит у кофейни, живой, здоровый, богатый. И смеется.
Мужчина у кофейни вдруг перестал смеяться. Он медленно повернул голову и посмотрел прямо на липу, за которой пряталась Вера. Взгляд его серых глаз скользнул по ней.
Вера вжалась в кору дерева, мечтая провалиться сквозь асфальт.
Он нахмурился, сделал шаг вперед… Но тут к нему подбежала молодая женщина с пакетами, взяла под руку, и они пошли к черному джипу.
Вера сползла по стволу. Ей нужно было выпить воды. Или водки. Впервые за много лет…
Домой она вернулась как в тумане. Лена, дочь, забежала на минутку завезти внучку.
— Мам, ты чего такая бледная? Давление?
Лена была похожа на него. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок. Вера всю жизнь гнала от себя это сходство, искала в дочери черты своего мужа Коли, хоть и знала, что их там быть не может.
— Устала просто, — отмахнулась Вера. — Лен, а помнишь бабушку Тоню?
— Бабу Тоню? — Лена удивилась. Антонина Петровна умерла десять лет назад. — Конечно помню. Строгая была, жуть. Но пироги пекла вкусные. А чего ты ее вдруг вспомнила?
— Да так… Снилась сегодня.
Когда дочь ушла, а внучка села за уроки, Вера полезла в старый шкаф. Там, в самом дальнем углу, за банками с вареньем и старыми зимними сапогами, стоял чемодан.
В нем хранились вещи матери. Вера не открывала его десять лет. Не могла. Слишком тяжелые были отношения с матерью — вроде и близкие, но какие-то душные. Мать всегда знала, как лучше. «Туда не ходи», «с этим не дружи», «платье надень другое».
Вера достала чемодан. Щелкнули замки.
Запахло нафталином и духами «Ландыш». Старые платья, вышивки, связки квитанций…
На самом дне, под стопкой полотенец, лежала деревянная шкатулка. Запертая. Ключа не было.
Вера помнила эту шкатулку. Мать всегда держала ее в комоде и била Веру по рукам, если та пыталась ее тронуть. «Это мое личное! Вырастешь — узнаешь».
Вера выросла. Мать умерла, так и не открыв тайну.
Вера пошла на кухню, взяла отвертку. Руки дрожали.
Крышка поддалась с хрустом, петли вырвало «с мясом».
Внутри лежали письма.
Много писем. Желтые, в армейских треугольниках и обычных конвертах.
Почерк Игоря. Крупный, размашистый.
Вера взяла верхнее. Штемпель: октябрь 1975 года.
«Здравствуй, моя Верочка! Как ты там? Я здесь с ума схожу без тебя. Служба тяжелая, гоняют нас, но я терплю. Думаю о тебе каждую минуту. Снится, как мы на речке…»
Вера взяла следующее. Ноябрь 1975.
«Вера, почему ты молчишь? Я написал уже пять писем. Может, почта плохо работает? Я волнуюсь. Мама твоя написала мне коротко, что ты учишься и тебе некогда. Но ты найди минутку, напиши хоть строчку…»
Вера похолодела. Мама писала ему?
Она начала перебирать конверты быстрее, лихорадочно.
Январь 1976.
«Вера, что случилось? Твоя мама прислала письмо. Пишет, что ты встретила другого, что выходишь замуж. Что ты просишь меня не беспокоить. Вера, скажи, что это неправда! Я не верю! Ты не могла меня предать! Напиши сама, своей рукой!»
И еще одно. Самое страшное. Датированное мартом 1976 года.
имо, мать читала его много раз.
«Если это правда, Вера… Если ты правда меня разлюбила… Я жить не хочу. Но я не имею права, у меня мама больная. Бог тебе судья, Вера. Я проклинаю тот день, когда поверил тебе. Будь счастлива со своим новым мужем».
И еще одно. Самое страшное. Датированное мартом 1986 года.
«Антонина Петровна, я знаю, что Вера беременна. Мне друзья написали. Это мой ребенок. Я требую, чтобы вы дали мне ее адрес (если она переехала). Я приеду в увольнительную. Я не оставлю своего ребенка».
А под ним лежал черновик. Почерк матери. Твердый, учительский почерк Антонины Петровны.
«Игорь. Вера избавилась от ребенка. Детей у нее больше не будет. Она счастлива с мужем. Если ты появишься на пороге — я напишу заявление в милицию, что ты ее преследуешь. Твоя мать-сердечница этого не переживет. Оставь нас в покое. Забудь Веру. Она тебя ненавидит».
Вера выронила листок. Он плавно спланировал на кухонный линолеум.
В комнате было тихо, только внучка что-то напевала себе под нос за стенкой.
А Вера сидела перед вскрытой шкатулкой и чувствовала, как рушится вся ее жизнь.
Столько лет лжи.
Мать перехватывала его письма. Мать сама писала ему ответы. Мать сказала Игорю, что Вера не оставила ребенка и вышла замуж (хотя за Колю она вышла только через два года!). Мать просто разрушила их любовь, хладнокровно, методично, как хирург вырезает опухоль.
— Мама… — прошептала Вера в пустоту. — За что? За что?….
Она вспомнила, как Антонина Петровна говорила: «Ничего, дочка, переболит. Он тебя не стоил. Солдафон, нищеброд. Тебе нужен надежный человек».
Она решила за Веру. Она украла у дочери отца ребенка. Украла любовь.
Вера завыла. Глухо, в кулак, чтобы не напугать Анечку.
Всю жизнь она считала Игоря предателем. Рассказывала Лене сказки про папу-летчика. Ненавидела его.
А он… Он, наверное, тоже ненавидел её. Считал предательницей.
— Бабуль, ты плачешь? — Анечка стояла в дверях кухни, сжимая в руке плюшевого зайца.
Вера вздрогнула, поспешно смахнула письма в шкатулку.
— Нет, родная. Лук режу. Иди, я сейчас…
Она знала, что должна сделать. Она должна найти его. Того мужчину у кофейни. Человека, которому она сломала жизнь, даже не зная об этом…
Найти Игоря Николаевича Голубева в их городе оказалось несложно. Интернет выдал всё: владелец сети строительных магазинов, меценат, вдовец (жена умерла три года назад). Двое сыновей, живут в Москве.
Он вернулся в родной город год назад. «На покой».
Вера узнала адрес его офиса.
Три дня она ходила вокруг здания. Не решалась. Что она скажет? «Здравствуй, это я и твоя дочь живет в двух кварталах отсюда»? Это звучало как бред сумасшедшей. Или как попытка аферистки вытянуть деньги из богатого старика.
На четвертый день она решилась. Надела свое лучшее платье, уложила волосы.
Секретарша в приемной окинула ее оценивающим взглядом.
— Вы записаны?
— Нет. Передайте ему… Передайте, что пришла Вера. Вера Синицына.
Это была ее девичья фамилия.
Секретарша фыркнула, но нажала кнопку селектора.
— Игорь Николаевич, тут к вам женщина. Без записи. Говорит, Вера Синицына.
Пауза длилась вечность. Вера слышала, как стучит кровь в ушах.
— Пусть войдет, — голос из динамика был глухим, неузнаваемым.
Вера вошла. Огромный кабинет, дубовый стол. За окном — панорама города, того самого города, где они целовались под дождем.
Игорь стоял у окна спиной к ней. Он опирался на трость.
— Здравствуй, Вера, — сказал он, не оборачиваясь.
— Здравствуй, Игорь.
Он медленно повернулся. Вблизи он выглядел старее, чем тогда у гастронома. Глаза были усталые, с красными прожилками.
— Зачем пришла? — спросил он жестко. — Денег нужно? Или со совестью договориться решила перед смертью?
Его слова хлестнули как плеть.
— Я не знала, — тихо сказала Вера.
— Чего не знала? Что не сохранить ребенка — это грех? Или что предавать того, кто тебя ждет, подло?
— Я не делала ничего! — выкрикнула она, и голос сорвался на визг. — Я не делала, Игорь! Я родила Лену! Я писала тебе каждый день! А ты… ты женился на какой-то из Мурманска!
— Какой Мурманск? — Игорь нахмурился. — Я служил в Чите. И ни на ком я не женился тогда. Я женился только в тридцать лет, назло тебе.
Они стояли друг напротив друга, два пожилых человека, и между ними дрожал воздух от напряжения.
Вера полезла в сумку. Достала пачку писем, перевязанную ленточкой. Тех самых, из шкатулки.
— Вот, — она положила их на стол. — Почитай. Это письма, которые ты писал мне. Я нашла их три дня назад. Моя мать их прятала. Все эти годы прятала.
Игорь подошел к столу. Взял конверт. Руки у него дрожали сильнее, чем у Веры. Он узнал свой почерк. Узнал штемпели.
Он читал молча. Одно письмо, второе, тот черновик Антонины Петровны…
Лицо его стало серым. Он осел в кожаное кресло, будто у него перерезали сухожилия.
— Она написала мне, что ты … что ты избавилась от ребенка, — прохрипел он, глядя в стол. — Что ты вышла замуж и смеешься надо мной. Я жить не хотел, Вера. Меня из петли старшина вытащил. Я ненавидел тебя всю жизнь. Каждую женщину, которая была со мной, я сравнивал с тобой и ненавидел еще больше.
— А я, — Вера глотала слезы, — я получила письмо от твоей «невесты». Что ты бросил меня. Я Лену родила одна. В нищете. Мама помогала, да… Теперь я понимаю, почему она так старалась. Искупала вину.
Игорь поднял на нее глаза. В них стоял ужас.
— Лена… Лена — моя дочь?
— Твоя. Копия ты. Даже ямочка на щеке. У нее своя дочь, Аня.
Игорь закрыл лицо руками. Его плечи затряслись. Сильный, успешный, жесткий бизнесмен плакал как ребенок.
Вера подошла к нему. Ей хотелось обнять его, но она не смела. Столько лет, столько обид, столько чужих жизней между ними…
Она просто положила руку ему на плечо.
— Прости меня, Игорь. Что я поверила ей, а не тебе.
— Мы оба поверили, — глухо сказал он. — Мы оба дураки, Вера. Жизнь прошла. Всё прошло мимо…
Самым сложным было рассказать Лене.
Вера пригласила дочь в воскресенье. Игоря она попросила не приходить пока. «Дай мне подготовить почву».
Они сидели на кухне. Анечка убежала гулять.
— Лен, — начала Вера, крутя в руках чашку. — Помнишь, я говорила, что твой папа погиб?
— Летчик-герой, — кивнула Лена, откусывая печенье. — Мам, мы эту историю сто раз слышали. К чему это?
— Это неправда.
Лена замерла с печеньем у рта.
— В смысле?
— Он не летчик. И он не погиб. Он жив.
Вера рассказала всё. Про письма, про бабушку Тоню, про шкатулку. Она говорила сбивчиво, боясь поднять глаза на дочь.
Лена слушала молча. Её лицо каменело с каждым словом.
Когда Вера закончила, повисла тишина.
— То есть, — голос Лены был ледяным, — бабушка Тоня, которую я обожала, которая учила меня вязать и пекла мне пирожки, лишила меня отца? Просто так? Потому что он ей не нравился?
— Она хотела как лучше… — пролепетала Вера.
— Не смей ее оправдывать! — Лена ударила кулаком по столу. Чашка подпрыгнула. — Как лучше?! Мама, ты понимаешь, что вы натворили? Вы две д.у.р.ы! Одна врала, другая верила! А я? Меня вы спросили? Я всю школу завидовала детям, у которых есть папы! Я папу Колю любила, но я знала, что он не родной! Я искала черты этого «летчика» в зеркале!
Лена встала и начала ходить по кухне, мечась как тигр в клетке.
— И где он теперь? Этот… папа?
— Он здесь. В городе. Он хочет тебя видеть.
— Видеть? — Лена горько усмехнулась. — Спустя столько лет? «Здравствуй, доча, вот тебе шоколадка»? Не нужен он мне. У меня есть семья, работа. Мне поздно играть в дочки-матери.
— Лена, он не знал! — Вера схватила дочь за руку. — Ему сказали, что ты не родилась! Что я тогда сделала….! Он страдал не меньше нашего!
— Страдал… — Лена выдернула руку. — Все вы страдали. Ромео и Джульетта пенсионного возраста. А жизнь сломана у меня.
Она ушла, хлопнув дверью. Вера осталась одна. Опять одна. Она разрушила память о матери, поссорилась с дочерью и разбередила рану Игоря.
«Лучше бы я не находила эту шкатулку», — подумала она…
Прошел месяц.
Игорь звонил Вере каждый день. Они не встречались, просто говорили по телефону. Часами. Как в молодости. Обо всем и ни о чем. О болячках, о погоде, о книгах. Они заново узнавали друг друга, осторожно ощупывая души, как саперы минное поле.
Лене он не звонил. Боялся. Вера сказала ему: «Дай ей время».
В конце мая у Анечки был отчетный концерт в музыкальной школе. Вера, конечно, была в зале. Лена тоже пришла, сидела нарядная, но с матерью поздоровалась сухо. Обида еще не прошла.
Когда Анечка вышла на сцену со скрипкой, зал затих. Она играла Вивальди. Старательно, немного фальшивя от волнения, но с душой.
Вера смотрела на внучку и плакала от гордости.
Вдруг она заметила движение в боковом проходе. Там стоял Игорь. С огромным букетом белых роз. Он смотрел на сцену не отрываясь. На девочку, которая была копией своей матери, его Веры, его самого.
По его щекам текли слезы, и он их не вытирал.
Когда концерт закончился и дети высыпали в холл, Игорь не решался подойти. Он стоял у колонны, сжимая букет так, что побелели костяшки.
Анечка выбежала к маме и бабушке.
— Мам, ба, вы видели? Я не сбилась!
И тут она увидела Игоря. Высокого, седого мужчину с цветами, который смотрел на нее так, будто она — восьмое чудо света.
— Это вам, юная леди, — Игорь сделал шаг вперед, протягивая розы. Голос его дрожал. — За прекрасную игру.
— Спасибо… — Анечка растерялась. Она посмотрела на маму. — Мам, кто это?
Лена побледнела. Она смотрела на Игоря. На его руки, на его глаза. На то, как он боится. Боится быть отвергнутым собственной кровью.
Вера замерла. Сейчас всё решится. Лена может сказать: «Это посторонний дядя, пошли». И это будет конец.
Лена молчала долгую минуту. Она смотрела на постаревшего отца, которого у нее украли. Видела его боль. Его одиночество. И свою ямочку на его щеке.
Сердце, ожесточившееся от обиды, вдруг дрогнуло. Она взрослая женщина. Она мать. Разве она не простила бы, если бы узнала правду?
— Бери, Аня, — тихо сказала Лена. Голос ее был хриплым. — Это… это дедушка Игорь. Твой родной дедушка.
Анечка округлила глаза.
— Тот самый? Летчик?
— Нет, — Лена улыбнулась сквозь слезы. — Не летчик. Просто дедушка. Он вернулся из очень долгой командировки.
Игорь выронил трость. Она с грохотом упала на мраморный пол, но никто не обратил внимания. Он опустился на одно колено — тяжело, с кряхтением, но ему было плевать на боль в суставах. Он обнял Анечку, уткнувшись лицом в ее кружевное платьице.
— Внученька… — шептал он. — Господи, внученька…
Вера подошла к Лене и взяла ее за руку. Лена сжала ладонь матери в ответ. Крепко. До боли.
Они стояли в холле музыкальной школы — три поколения, собранные из осколков лжи и недомолвок.
Прошлое нельзя изменить. Нельзя вернуть сорок лет. Нельзя воскресить молодость.
Но можно прожить остаток жизни в правде.
Игорь поднялся с колен. Он посмотрел на Веру, потом на Лену.
— Поедемте обедать? — спросил он робко. — Я знаю место, где пекут лучшие в мире пироги. Почти как у… — он запнулся, не решаясь назвать имя тещи.
— Как у бабушки Тони? — закончила за него Лена. — Поехали, пап. Только чур, я за рулем. Ты выглядишь так, будто сейчас в обморок упадешь.
Вера улыбнулась. Впервые за много лет она чувствовала себя абсолютно, бесконечно счастливой.
Почтальон позвонил поздно, очень поздно. Но он все-таки доставил письмо по адресу…
