Вы думаете, режиссёры хвалят ласковыми словами? Обнимают, целуют в щёчку и плачут от счастья на премьерах? А вот и нет, дорогие мои любительницы закулисных тайн, мужского цинизма и той самой щемящей нежности, которая прячется за грубостью.
Станислав Сергеевич Говорухин не говорил «вы гениальны». Он говорил: «Ну и дура!». И это было высшей похвалой. Он не шептал комплименты на ушко — он рявкал на весь павильон: «Какая же ты страшная, Пересильд! Уши торчат!». А потом смотрел на готовый материал и удовлетворённо хмыкал: «На экране — ничего».
Это был человек, который умел любить женщин. Не показно, а по-настоящему. Вторая жена Галина, прожившая с ним десятилетия, была спокойна. Потому что знала: свежесть чувств — это не измены, это топливо для искусства. Как воздух. Как запах его неизменного табака, которым пропитались все коридоры «Мосфильма».
14 июня 2026 года Говорухину могло бы исполниться 90 лет. И пусть его уже восемь лет нет с нами (он ушёл в 2018-м), но на вечере памяти в Киноконцертном комплексе студии актрисы, прошедшие через его жёсткую, парадоксальную, но безумно тёплую школу, вдруг раскрылись. Рассказали то, что молчали годами. О родинках, поцелуях в коридоре, яхтах миллиардеров и неудачных свитерах. И я там была, всё слышала и сейчас перескажу — с чувством, с толком, с расстановкой.
Поехали!
Часть первая. «Что такая старая?»: как Аглая Шиловская бацала концерт 40 минут
Ей было шестнадцать. Внучка недавно ушедшего из жизни актёра и режиссёра — но это не давало скидок. Говорухин вызвал её на пробы в свой кабинет. Аглая Шиловская вошла, трясясь от страха. Он посмотрел на неё поверх очков и выдал:
— Ты что такая старая? Шестнадцать? Я думал, тебе поменьше.
Девушка растерялась. Потом он спросил, что она вообще умеет. Она выпалила: флейта, фортепиано.
— Пианино вон там стоит, — кивнул Говорухин на угол.
И Аглая, забыв про всякие манеры, открыла крышку и… как сама потом рассказывала со сцены, «коротенечко, минут на 40 забацала ему концерт». Не Шопена, конечно, но что-то сложное, с пассажами и настроением. Играла, а мэтр сидел, курил и молчал.
На следующий день — звонок: «Утверждена».
Когда фильм «В стиле JAZZ» вышел на экраны, в титрах Говорухин распорядился написать: «Аглая Шиловская. Впервые на экране». Для него это был жест особого внимания — он хотел, чтобы зритель запомнил этот дебют как рождение новой звезды. И запомнил.
Сама Аглая много лет спустя призналась, срываясь на шёпот: «Станислав Сергеевич дал мне путёвку в профессию. И больше никогда никто не называл меня старой в 16 лет. Как же я по вам скучаю…»
А ещё Говорухин присмотрелся к её лицу и изрёк: «Родинка на лбу. Крупная. Удали».
Шиловская тогда не послушалась — мало ли что скажет режиссёр. Но прошло время, и она всё-таки сделала операцию. Уже будучи взрослой актрисой. На юбилейном вечере она гордо заявила: «Смотрите, Станислав Сергеевич, я вас послушалась! Родинки нет». И зал зааплодировал. Говорухин, если бы был жив, наверное, буркнул бы: «Ну наконец-то, дура». Потому что для него забота о женщине выражалась именно так — через грубость, за которой стояло искреннее желание сделать её лучше.
Часть вторая. Светлана Ходченкова: «Я была влюблена в Балуева»
Для Светланы Ходченковой фильм «Благословите женщину» стал первым в карьере. Первокурсница, зелёная, пугливая. Она боялась всего: камеры, света, собственных рук. И даже когда режиссёр говорил заветное «Стоп! Снято!», девушка продолжала переживать — вдруг не доиграла, вдруг переиграла.
Как вспоминала сама актриса, она тогда ещё не понимала простой истины: с режиссёрами можно и нужно спорить, обсуждать, предлагать свои варианты. Но Говорухин был невероятно терпелив. Он не давил, не ломал — он ждал, пока юная актриса сама найдёт нужную ноту.
Но главную тайну Ходченкова открыла только спустя два десятилетия. Прямо на сцене, глядя в зал, она призналась: на съёмках той самой картины она была безнадёжно влюблена в своего партнёра — Александра Балуева. И долгие годы молчала об этом. А теперь, мол, пусть знает.
Балуев сидел в зале. Крупный, седой, красивый. Услышав признание, он поднялся, подошёл к Светлане, крепко обнял и поцеловал. Актеры умеют держать лицо, но тут даже у него дрогнули губы. Потому что признание, прозвучавшее спустя 20 лет, — это не шутка. Это снятый с души камень.
И кто знает, может, Говорухин специально подбирал партнёров так, чтобы между ними искрило? Режиссёрский ход, проверенный временем. Он всегда чутьём понимал: если актёры друг в друга по-настоящему влюблены (пусть даже тайно и безответно), на экране это превращается в чистое золото.
Часть третья. Анна Горшкова: медовый месяц на Тенерифе и «лодка» миллиардера
Анна Горшкова (она сыграла молодую вдову Веру Кларк в фильме «Пассажирка») попала к Говорухину в самый счастливый момент своей жизни. Только что вышла замуж за миллиардера. Медовый месяц в самом разгаре. А тут — съёмки на Тенерифе, на круизном корабле. Идиллия.
— Пока я играла на палубе, мой новоиспечённый муж ходил где-то рядом на лодке, — со смехом вспоминала она.
Под «лодкой» все в зале, конечно, поняли яхту. Длинную, белую, с несколькими палубами и командой. Говорухин, который сам был человеком небогатым (и никогда не гнался за роскошью), на такие детали внимания не обращал. Ему было важно одно: актриса должна выглядеть на экране по-настоящему счастливой. А Горшкова выглядела — потому что была.
Но работа есть работа. Говорухин гонял её по десятку дублей, заставлял плакать на сцене прощания, а потом по-отечески утешал: «Всё, Анна, хорош. Пошли чай пить». Он умел быть жёстким, требовательным — но никогда жестоким. И это, как позже признавалась актриса, разные вещи, которые почему-то очень редко встречаются в одной профессии.
Часть четвёртая. «Какая же ты страшная, Пересильд! Уши торчат!»
Юлия Пересильд эту историю рассказывала, давясь смехом, и зал хохотал вместе с ней. Однажды она пришла на площадку без макияжа — ну, проспала, сбор в шесть утра, с кем не бывает. Говорухин глянул на неё, поморщился, как от зубной боли, и выдал фразу, которая потом разошлась на цитаты:
— Какая же ты страшная, Пересильд! Уши торчат! Волосы торчком! А на экране — ничего!
Юлия сначала обиделась. Ещё бы. Но потом до неё дошло: это высшая похвала. Он сказал «на экране — ничего». То есть грим, свет, ракурс, та самая магия кинематографа — всё работает. Сама она может быть хоть чучелом огородным, но камера её полюбит. А это главное.
И она простила. И даже стала благодарна. Потому что Говорухин научил её простой вещи: не бояться своей «страшности». Быть собой. И доверять профессионалам, которые сделают из тебя звезду, даже если ты пришла на площадку с немытой головой.
На вечере памяти она сказала со сцены: «Станислав Сергеевич, спасибо, что не давали расслабляться. Спасибо, что называли страшной. Это был лучший комплимент в моей жизни». И зал засмеялся. Потому что каждый, кто работал с Говорухиным, знал: его «страшная» — это комплимент. «Гениально» он говорил только покойникам.
Часть пятая. Екатерина Гусева: поцелуй в коридоре и свитер в горошек
А эта история — прямо как сцена из французской комедии. Екатерина Гусева бежала по коридору «Мосфильма» со всех ног. Опаздывала на озвучание. На повороте — бац! — нос к носу столкнулась с Говорухиным. Он шёл, дымил папиросой, и его фирменный табачный запах ударил в нос.
Актриса опешила. Не нашлась, что сказать. И просто — поцеловала его. В щёку. И побежала дальше.
Спустя много лет Говорухин позвал её в свой фильм «Уик-энд». Гусева тогда спросила: «А вы помните ту нашу встречу в коридоре?». Мэтр напряг память — и не вспомнил. Вообще. Ни поцелуя, ни столкновения, ни табачного дыма. Ноль эмоций.
Но это не помешало ему очаровать актрису заново. Он рассказывал ей про своё детство на Волге, про маму-портниху, которая обожала шить платья в горошек. Гусева слушала и понимала: этот суровый мужчина с лицом следователя из «Места встречи» — на самом деле глубоко сентиментальный романтик. Он просто прячет это за маской грубости.
И она снялась. И роль Жанны Васильевны стала одной из лучших в её карьере. Потому что Говорухин умел вытаскивать из актрис то самое «ничего», о котором говорил Пересильд, и превращать его в нечто великое.
Часть шестая. «Ну и дура!»: Лариса Удовиченко и укороченный свитер
Лариса Удовиченко — та самая легендарная Манька Облигация из «Места встречи изменить нельзя» — была с Говорухиным на особом положении. На людях они общались строго на «вы», даже спустя годы. А по телефону, в узком кругу, он звал её просто по имени, а она его — Слава. Интимность, доступная немногим.
Он приглашал её на все свои премьеры в Дом кино. Но у актрисы вечно были гастроли или съёмки. И каждый раз, услышав очередной отказ, Говорухин бросал трубку с неизменным:
— Ну и дура!
Удовиченко не обижалась. Она давно расшифровала этот код. Это было не ругательство. Это значило: «Я всё равно тебя люблю. Приходи, когда сможешь. Ждать буду». Просто он не умел говорить иначе.
Но самый тёплый случай случился на съёмках «Женской логики 2». Говорухин вышел в кадр в ужасном свитере — длинном, мешковатом, явно не по размеру. Лариса посмотрела, вздохнула и сказала:
— Слава, дай сюда.
Она взяла портновские ножницы и прямо на месте, без примерок и лекал, укоротила свитер. Сделала его нормальным, человеческим. Режиссёр глянул в зеркало, довольно хмыкнул и изрёк:
— Ну и дура. А ты уже не совсем «Ну и дура!».
Вот это было признание. Выше всяких «гениально» и «браво». Потому что Говорухин только так и умел говорить «спасибо» — через двойное отрицание. Но актрисы его понимали. И отвечали взаимностью.
Часть седьмая. Лариса Гузеева: массовка, банкиры и Высоцкий как приманка
Лариса Гузеева эту историю рассказывала, откровенно смущаясь, будто признавалась в мелком хулиганстве, которое стыдно вспоминать.
Было начало 1990-х. Гузеева жила в Ленинграде, где, по её словам, богатые люди — банкиры, кооператоры — приглашали знаменитых режиссёров «просто поговорить», а заодно звали хорошеньких актрис — чтобы было на что смотреть и кого кормить ужином. И её позвали. С формулировкой: «Будут режиссёры, в том числе Говорухин. Ну и Высоцкого пообещали». Конечно, Владимира Семёновича там не было, но сама атмосфера…
И она пришла. В какой-то странный предбанник. Там сидел Говорухин, курил, спросил, курит ли она (оказалось, нет). И тут же велел обращаться к нему на «ты». Гузеева смущалась ужасно — ей было всего 18 лет.
Эпизод с её участием в легендарном фильме — она танцующая девушка в кабаре, несколько секунд экранного времени — Гузеева долгие годы скрывала от коллег и журналистов. Стыдно было: массовка всё-таки.
Но однажды на застолье, когда все уже изрядно выпили, она решилась.
— Слав, а ты вообще знаешь, что я у тебя снималась?
— Да иди ты!
— Ты ещё тогда оператору сказал: «Хорошенькая какая! Сними, сними её крупно!»
Говорухин, конечно, не помнил. Ни лица, ни эпизода, ни той самой команды «сними покрупнее». Но пообещал: «Прям приду домой — и пересмотрю плёнку».
Гузеева не знает, пересмотрел ли. Но дружба у них завязалась нешуточная. В Москве они ходили друг к другу в гости, общались семьями, даже с мамочками — и это дороже любого эпизода в любом кино.
Часть восьмая. Наташа Королева: коленки не помогли
Когда Говорухин переехал с женой в подмосковный посёлок Крёкшино, где уже давно обосновались Лев Лещенко, Владимир Винокур и, конечно, Наташа Королева, певица решила: вот он, звёздный час. Она безумно хотела сняться у великого режиссёра. Хоть в крошечном эпизоде. Хоть в роли прохожей с зонтиком.
И начала штурм.
На каждом общем деревенском вечере она садилась поближе к Говорухину. Улыбалась. Заглядывала в глаза. Рассказывают, однажды даже залезла к нему на колени — в шутку, конечно, но с явным подтекстом.
— Снимите меня, Станислав Сергеевич! Я всё умею! — ворковала она.
Говорухин отмалчивался. Курил. Отодвигал пепельницу. Никак не реагировал.
Ничего не вышло. Ни его мужские колени, ни её девичьи не сработали. Роли Наташа Королева так и не получила.
Зато получила… Тамара Первакова. Жена юмориста Винокура. Потому что Тамара, в прошлом балерина, знала настоящую слабость Говорухина: он обожал кататься на коньках. В Крёкшино зимой заливали каток. И Первакова каждое утро выходила с лопатой и собственноручно чистила лёд — чтобы режиссёру было приятно и безопасно кататься.
Он замечал. Кивал. Однажды сказал: «Тамара, а не хочешь сняться в эпизоде?»
Так она получила роль — дама, говорящая по телефону, в фильме «Артистка». Небольшую, но свою. И вся Крёкшино потом обсуждала: «Смотрите, как Первакова подкатила! Не на коленях, так на коньках». А Говорухин просто уважал тех, кто не лезет в душу и не пытается пробиться через постель, а делает конкретное дело. Почистил каток — получи роль. Честно и без соплей.
Вместо послесловия. О чём молчали актрисы и что сказали потом
Станислав Говорухин не дожил до своего 90-летия. Но вечер памяти, устроенный на «Мосфильме», доказал: его помнят не как партийного функционера (хотя он был депутатом Госдумы). И не как документалиста, снимавшего острые политические фильмы. А как человека, который умел любить женщин. Нежно, грубо, парадоксально — но по-настоящему.
Он мог назвать «дурой» и тут же достать платок, вытереть слёзы. Мог сказать «страшная» и утвердить на главную роль в большой картине. Мог забыть лицо молодой актрисы, но помнить, какой длины был её свитер на съёмках.
Актрисы платили ему той же монетой. Они помнили каждое его «Ну и дура!» как поцелуй. Каждую насмешку над внешностью — как благословение. Потому что знали: Говорухин из той редкой породы режиссёров, которые не хвалят. Они просто дают работать, доверяют, подставляют плечо. А когда работа сделана — молча уходят в сторону и закуривают.
И это, мои дорогие, дороже любых оваций. И любых комплиментов.
Вечная память. И вечная благодарность от всех женщин, которые через него прошли — и стали лучше.
А теперь — вопрос к вам, мои любимые читательницы:
Как думаете, такой стиль общения — «Ну и дура!», «Какая же ты страшная!» — это проявление подлинной мужской заботы и режиссёрского гения? Или всё-таки пережиток советского воспитания, когда хвалить было не принято, а унижать — пожалуйста?
Смогли бы вы работать с начальником или мужчиной, который вместо поддержки окатывает холодной критикой, а потом, оказывается, желает вам добра? Или предпочли бы сладкую ложь и пустые комплименты?
