Лариса подняла голову от разделочной доски. Нож застыл над морковью. Она не сразу поняла, почему у неё вдруг заложило уши, словно она резко нырнула под воду.
— Когда твоя мать приезжает? — медленно выдохнула она, откладывая нож.
— В субботу. С вещами.
Он даже не посмотрел на неё. Просто прошёл к холодильнику, достал сок, налил в стакан. Движения размеренные, спокойные. Будто речь шла о доставке мебели, а не о человеке, который собирался поселиться в её квартире.
Лариса провела ладонью по столешнице, чувствуя под пальцами прохладный гранит. Эта кухня была её крепостью. Квартира — её территорией. Крёстная оставила ей это жильё, когда Ларисе был двадцать один год. Тётя Вера жила скромно, одиноко, в двухкомнатной квартире на третьем этаже панельной девятиэтажки. У неё не было детей. Лариса навещала её каждые выходные, привозила продукты, помогала по хозяйству. Когда тётя Вера умерла, квартира досталась Ларисе по завещанию. Она вступила в права через шесть месяцев, оформила всё на себя задолго до встречи с Борисом. И они это обсуждали. Спокойно. Без претензий.
Он переехал к ней после свадьбы. Был прописан. Жил. Но владельцем не являлся. Они не спорили об этом. Борис сам когда-то сказал, что понимает: это её жильё, её история, её право. Лариса тогда почувствовала облегчение — значит, он не из тех, кто считает, что после штампа в паспорте всё становится общим автоматически.
— Ты решил это без меня, — констатировала Лариса негромко.
— Она моя мать, — ответил Борис, отставляя стакан. — Живёт одна в том старом доме, ей тяжело. Я не могу её бросить.
Лариса кивнула. Не спорила. Просто вернулась к нарезке овощей. Морковь падала на доску тонкими оранжевыми кружками, один за другим. Ровно. Методично. Лариса привыкла к порядку, к чёткости. Каждый день начинался в пять утра. Подъём, душ, кофе, дорога на комбинат. Она работала начальником смены, отвечала за производство, за людей, за результат. Её слово было законом на участке. Дома она тоже ценила стабильность. Каждая вещь на своём месте. Каждое решение — взвешенное.
В субботу в прихожей выросли два чемодана и три объёмистых пакета. Ольга Петровна переступила порог с таким видом, будто возвращалась домой после долгого отпуска. Без стеснения, без благодарности. Просто вошла, огляделась и кивнула с одобрением:
— Ну вот. Наконец-то.
Лариса помогла ей снять пальто, провела в комнату. Борис таскал вещи, расставлял сумки, стелил постель. Свекровь присела на край дивана, вздохнула с облегчением и произнесла:
— Чаю бы.
Лариса заварила чай. Принесла на подносе. Поставила перед Ольгой Петровной. Та попробовала, поморщилась:
— Слабоват. Ты бы заварку покрепче делала, Лариса.
Лариса промолчала. Села напротив, смотрела, как свекровь медленно прихлёбывает из чашки, оглядывает комнату. В глазах Ольги Петровны читалось что-то вроде удовлетворения. Будто она вернулась на законное место.
— А почему у вас здесь диван такой старый? — спросила она, похлопав ладонью по обивке. — Надо бы новый купить. Удобный. У меня в доме был хороший диван, но я его оставила, не стала везти.
— Этот диван меня устраивает, — спокойно ответила Лариса.
— Ну да, тебе-то что, ты здесь не спишь.
Борис промолчал. Продолжал возиться с вещами матери, разбирал пакеты. Лариса ждала, что он вмешается, скажет хоть что-то. Но он молчал.
Первые дни прошли в натянутом молчании. Свекровь ходила по квартире, изучала обстановку, трогала вещи. Иногда вслух рассуждала, что «тут надо бы переставить», «здесь — убрать», «а вот это — лишнее». Борис на эти слова не реагировал. Делал вид, что не слышит.
Лариса каждое утро вставала в пять. Собиралась бесшумно, чтобы не разбудить свекровь. Уезжала на хлебокомбинат, где её ждала смена, ответственность, привычный ритм. Там она была начальником. Там её слушались. Там она контролировала процесс. На участке всё было предсказуемо: тесто поднималось, печи работали, хлеб пах так, как должен пахнуть. Люди выполняли указания, соблюдали технологию. Если что-то шло не так, Лариса знала, как исправить.
Дома контроль ускользал. Она возвращалась вечером и видела маленькие, но значимые изменения. То чашка стояла не там, где Лариса её оставила. То полотенце висело на чужом крючке. То в холодильнике появлялась еда, которую Лариса не покупала. Ольга Петровна готовила что-то своё, оставляла кастрюли на плите, не убирала за собой.
Лариса молча вытирала капли жира с плиты, мыла посуду, возвращала вещи на место. Не говорила ничего. Просто делала. Борис будто не замечал. Приходил с работы, здоровался с матерью, целовал Ларису в щёку и садился ужинать. Как обычно. Как будто ничего не изменилось.
Через неделю Лариса вернулась с работы и сразу почувствовала: что-то не так. В воздухе висел чужой запах — резкий парфюм свекрови смешался с ароматом жареного лука. На кухне стояла чужая сковорода. В раковине — гора немытой посуды. Лариса остановилась в дверях, глядя на этот хаос. У неё защипало в глазах. Она провела рукой по лицу, отгоняя усталость, и направилась в спальню.
Открыла шкаф — и замерла.
Её рабочие папки, которые всегда лежали на верхней полке слева, исчезли. Вместо них — стопка каких-то журналов. Лариса обернулась, прошла в гостиную. На столе нашлись её документы — небрежно сваленные в угол, под газетами. Бумаги помяты, один лист торчал краем из-под тяжёлой вазы.
Ольга Петровна сидела в кресле, листала что-то на телефоне. Не подняла головы, когда Лариса вошла.
— Ольга Петровна, — позвала Лариса ровным голосом. — Почему мои вещи переложены?
Свекровь подняла глаза, искренне удивилась:
— А, это? Ну я решила навести порядок. Тут у вас всё как попало было. Теперь удобнее.
— Мне было удобно так, как было.
— Ну ты же работаешь целыми днями, — Ольга Петровна махнула рукой, — некогда тебе следить. Я помогла. Надо же в доме порядок поддерживать.
Лариса почувствовала, как напряглись мышцы на шее. Она молча собрала свои папки, отнесла обратно в спальню, вернула всё на место. Аккуратно. Чётко. Каждый документ на своё место. Руки дрожали. Она сжала кулаки, разжала, глубоко вдохнула.
Вернулась в гостиную. Посмотрела на свекровь. Та уже снова уткнулась в телефон, довольная собой.
— Ольга Петровна, это моя квартира. Без моего разрешения ничего здесь трогать не нужно.
Голос Ларисы звучал спокойно. Слишком спокойно. Она отчеканивала каждое слово.
Свекровь вспыхнула. Встала, выпрямилась. Глаза сузились.
— Теперь мы живём вместе, Лариса. И так будет всегда. Привыкай. Я тут не гостья, я — мать Бориса. Моё место здесь.
Лариса хотела ответить, но в этот момент в прихожей хлопнула дверь. Борис вернулся с работы. Он зашёл в комнату, увидел их — застывших напротив друг друга, — и остановился.
— Что случилось?
— Ничего, — быстро ответила Ольга Петровна. — Лариса просто нервничает. Устала, наверное.
Борис посмотрел на жену. Лариса молча развернулась и ушла на кухню.
Борис пришёл на кухню через десять минут. Лариса стояла у окна, смотрела на вечерний двор. Не обернулась, когда он вошёл.
— Лариса, — начал он осторожно.
— Сядь, — коротко бросила она.
Он сел. Лариса повернулась, прислонилась спиной к подоконнику. Лицо у неё было спокойным, но взгляд — тяжёлым. Она несколько секунд молча смотрела на него, подбирая слова.
— Почему ты не обсудил со мной переезд твоей матери?
Он поднял на неё усталый взгляд. Потёр переносицу.
— Лариса, она одна. Я не мог оставить её в том доме. Ей тяжело.
— Мне тоже тяжело, — тихо ответила Лариса. — Но ты даже не спросил, как я к этому отношусь. Ты просто сказал мне факт. Она приезжает в субботу. Точка.
— Я думал, ты поймёшь.
— Понять — это одно. Согласиться — другое.
Борис вздохнул, откинулся на спинку стула.
— Ничего страшного не происходит, Лариса. Мама просто живёт с нами. Это нормально.
Она выдержала паузу. Потом медленно кивнула.
— Страшного действительно ничего нет. Кроме того, что мой дом перестал быть моим.
— О чём ты?
— О том, — Лариса выпрямилась, — что я прихожу домой и не узнаю своей квартиры. Мои вещи на чужих местах. Моя посуда грязная. Мой порядок нарушен. И каждый день твоя мать смотрит на меня так, будто я здесь лишняя.
Борис нахмурился. Хотел что-то сказать, но Лариса не дала ему перебить себя.
— У тебя есть неделя. Найди матери другое жильё. Или комнату. Или место в доме престарелых, если она действительно не справляется одна. Но здесь она жить не будет.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Он посмотрел на неё так, будто видел впервые. Глаза распахнулись, брови поползли вверх.
— Лариса, это моя мать.
— А это моя квартира, Борис. Неделя.
Он покачал головой, встал и вышел из кухни. Лариса слышала, как он прошёл в комнату к матери, как закрылась дверь. Потом донёсся приглушённый голос Ольги Петровны — возмущённый, громкий. Борис отвечал тише. Лариса не вслушивалась. Просто стояла у окна и смотрела на огни во дворе.
Неделя прошла. Борис ничего не сделал. Вёл себя, будто разговора не было. Возвращался с работы, здоровался, ужинал. Молчал. Не искал варианты. Не звонил риелторам. Не обсуждал с матерью возможность переезда. Просто молчал и ждал, что Лариса сдастся.
Ольга Петровна, напротив, обживалась всё активнее. Переставляла посуду в шкафах, меняла местами полотенца, комментировала, во сколько Лариса приходит, что готовит, как одевается. Однажды утром Лариса обнаружила, что её любимая кружка — та, что подарила когда-то крёстная, — стоит на самой верхней полке, куда Лариса не доставала без табуретки. Вместо неё на привычном месте красовалась чужая кружка с цветочками.
Лариса достала свою кружку. Поставила на место. Вымыла руки. Вытерла. Посмотрела на своё отражение в зеркале над раковиной. Бледное лицо. Тёмные круги под глазами. Сжатые губы.
«Хватит», — подумала она.
Лариса не кричала. Не хлопала дверями. Просто однажды утром, когда Борис ушёл на работу, а Ольга Петровна ещё спала, собрала документы, поехала в суд и подала иск о расторжении брака и выселении бывшего супруга.
Общих несовершеннолетних детей у них не было. Имущество — только её. Квартира — только её. Юрист, к которому она обратилась, выслушал её спокойный рассказ и кивнул:
— Дело ясное. Решение будет в вашу пользу.
Через месяц суд вынес решение. Ещё через десять дней оно вступило в силу. Лариса хранила копию постановления в папке, в шкафу, на верхней полке. Та самая полка, куда свекровь складывала свои журналы.
Лариса вернулась домой в тот день, когда решение вступило в силу, и спокойно сказала Борису:
— Собирайте вещи. У вас три дня.
Он смотрел на неё, раскрыв рот. Не сразу нашёлся с ответом. Потом попытался заговорить о том, что «мы же можем всё обсудить», что «не надо было так радикально», что «мама просто хотела помочь».
Лариса слушала молча. Стояла у стены, скрестив руки на груди. Не перебивала. Дала ему выговориться. Когда он замолчал, она произнесла:
— Ты не смог отказать матери. Я не смогла отказать себе в праве жить в собственном доме так, как мне удобно. Три дня, Борис.
Он попытался ещё раз. Заговорил о том, что куда же они пойдут, что мать старая, что ему нужно время. Лариса достала из папки копию решения суда, положила на стол.
— Решение суда. Читай. Три дня — это я пошла навстречу. Могу вызвать судебных приставов завтра.
Борис взял бумагу. Прочитал. Побледнел. Положил обратно на стол.
Через два дня он упаковал чемоданы — свои и матери. Ольга Петровна плакала, причитала, обвиняла Ларису в жестокости и чёрствости. Называла её бессердечной, эгоисткой, плохой женой. Борис молчал. Просто собирал вещи, механически складывал одежду, книги, мелочи. Лицо каменное, движения автоматические.
Лариса не вмешивалась. Стояла в стороне, наблюдала. Когда Ольга Петровна попыталась заговорить с ней, Лариса просто развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Села на кровать. Слушала, как за стеной шуршат пакеты, лязгают молнии на сумках, плачет свекровь.
Перед уходом Борис положил ключи на стол в прихожей. Хотел что-то сказать, но Лариса не дала ему говорить. Она стояла в дверном проёме кухни, смотрела на него ровно, без эмоций.
— Удачи, Борис.
Он кивнул. Взял сумки. Вывел мать за руку. Ольга Петровна обернулась на пороге, хотела ещё что-то бросить, но Борис дёрнул её за локоть. Дверь закрылась.
Лариса прошла на кухню, налила себе воды, выпила медленно, глядя в окно. В квартире было тихо. Так тихо, как не было уже несколько недель. Только тиканье часов на стене. Гул холодильника. Шум машин за окном.
Она провела рукой по столешнице. Прохладный гранит под пальцами. Гладкий, знакомый. Её кухня. Её дом. Её жизнь. Никаких чужих вещей. Никаких чужих правил. Никаких компромиссов за счёт собственного комфорта.
Лариса открыла шкаф. Достала свою кружку. Заварила кофе. Села за стол. Прихлебнула. Горячо, крепко, так, как она любила. Никто не скажет, что слабоват. Никто не станет переставлять её вещи. Никто не будет учить её жить в собственной квартире.
Больше она не слушала объяснений о том, почему кто-то «не смог отказать».
