Едва ли найдется человек, равнодушный к ранним картинам Никиты Михалкова. «Раба любви», «Свой среди чужих…», «Неоконченная пьеса…». Все они, хоть и о прошлом, но вместе с тем о вечном. О дружбе, о любви, о поиске смысла и счастья. Кто же об этом не думал? Кто же не мечтал?
Мне «Неоконченная пьеса для механического пианино» нравится больше остальных. В ней вроде бы ничего не происходит, а оторваться невозможно.
Это удивительная работа, выросшая сразу из нескольких произведений Антона Павловича Чехова. В основе ранняя пьеса «Безотцовщина», но также я вижу мотивы «Учителя словесности», «В усадьбе», «Моей жизни», «Трех лет». Герои разных произведений будто встретились в одном доме и прожили один длинный летний день.
Но при всей своей литературной основе фильм остается очень «михалковским». Никита Сергеевич удивительно точно передал атмосферу увядающей дворянской усадьбы, где за неспешными разговорами, чаепитиями и невинными шутками скрывается то, о чем не говорят вслух.
В сочной зелени сада, раскинувшегося на высоком берегу реки, утопает старинная дворянская усадьба. Уже с первых эпизодов доктор Трилецкий, которого играет сам Михалков, и кокетка Анна Петровна кажутся мне давними знакомыми. О чем они говорят? О проигрыше в шахматы, о том, кто кому должен «десятку», о лете. Я смеюсь вместе с ними, подслушиваю разговоры. И при этом чувствую необъяснимую тревогу.
Откуда она взялась?
Лето, усадьба генеральши Анны Петровны Войницевой. Гости съезжаются, как на праздник: доктор Трилецкий, кредитор Петрин, влюбленный в хозяйку Глагольев, шумный Щербук с дочерьми и племянником Петечкой. Пасынок Войницевой Серж приезжает с молодой женой Софьей.
Для Михаила Платонова эта встреча оказывается не случайной. В замужней Софье он узнает свою прежнюю любовь, ту самую девочку, с которой когда-то связывал совсем другую жизнь. И с этого момента в доме, где еще минуту назад спорили о шахматах, деньгах и погоде, появляется та самая тревога.
Мы подсматриваем за этой компанией, смеемся над шутками Трилецкого. Но чем дольше мы в этом доме, тем яснее: этот шум не от веселья. Они говорят так много и так громко, чтобы заглушить тишину, потому что смертельно ее боятся.
В тишине придется признать, что жизнь проходит мимо. И они вроде хотят сделать в ней что-то значимое, грандиозное, но не знают как. Все настоящее дело у них назначено на завтра: Софья завтра поедет кормить крестьянских детей, Серж завтра раздаст косцам фраки, Трилецкий до последнего откладывает поездку к больной. Их вечное «потом» не приближает действие, а заменяет его.
Трилецкий прячется за балагурством, чтобы не ехать к больной. Щербук кричит своим «брачным криком марала», потому что ему невыносимо быть наедине с собой.
Софья и Серж горячо спорят о равенстве и обещают кормить крестьянских детей из соски, раздавать косцам фраки. Красивые, пустые слова, за которыми нет настоящего дела.
Они все живут по инерции, как то механическое пианино, которое генеральша выписала для гостей: бодрая мелодия звучит сама собой, пока не кончится завод. А когда он кончится, что останется?
И тут в разговоре возникает купец Петрин. Единственный, кто не играет в «спасение народа». Он просто говорит правду: «И пианино за мои деньги играет. И живете вы потому, что жив я, чумазый! Сами-то вы живете? Сами-то веруете? Нет!».
Вечером, во время фейерверка, маски сбрасываются. Софья готова бросить мужа и начать с Платоновым новую жизнь. Но Платонов не готов. Он не любит Софью сегодняшнюю, глядя на нее он видит собственную молодость, когда все еще было впереди. Ему кажется, что вместе с ней можно вернуться в ту точку и начать заново. Но вернуться к прежнему себе невозможно. Его ночная истерика – это крик человека, который понял, что все упущено.
«Мне 35 лет! Лермонтов восемь лет как лежал в могиле! Наполеон был генералом! А я ничего не сделал! Пропала жизнь!».
Он все хочет быть Наполеоном, совершить нечто значительное, революционное. Но любой порыв здесь обречен на неудачу и оборачивается фарсом. Обманутый Серж требует немедленно уехать, но карета подана без лошадей, и экипаж так и стоит посреди двора.
Платонов бросается в реку, чтобы покончить с собой, и оказывается мокрым и жалким в воде по щиколотку. Мелко, его не предупредили. Все в этой усадьбе рассасывается парадоксально. Никто не способен довести дело до конца. Даже смерть.
В оригинальной пьесе Чехова «Безотцовщина» Платонова в финале убивала Софья. Михалков этот выстрел вычеркнул. Не из жалости к герою. Он объяснял это так: выстрел это поступок. Чеховские герои поступков не совершают. Даже когда дядя Ваня стреляет в Серебрякова, он не может его убить. Они могут только кричать, плакать и мокнуть в мелкой речке. Не умеют ни начать новую жизнь, ни достойно закончить старую.
И пока все эти умные люди ищут большой смысл в реформах, народе и Наполеоне, рядом ходит Сашенька. Евгения Глушенко играет ее так, что в начале она кажется простушкой, над которой все время подшучивают. Она в нелепой шляпке, извиняется на каждом шагу и в упор не замечает, что муж ее терпит только из привычки.
Но когда Платонов, мокрый и жалкий, вылезает из своей мелкой речки, именно она оказывается рядом. Просто укрывает его пледом и шепчет: «Надо любить, Мишенька! Пока будем любить, будем жить долго и счастливо…».
Это единственная немеханическая мелодия в фильме. Не готовый ответ на вопрос о смысле жизни, а просто человеческая опора. Тихая готовность простить и быть рядом, когда человеку хуже всего.
Фильм оставляет нас перед рассветом над Окой, где под музыку Доницетти заведенная пьеса продолжается. Последний кадр принадлежит спящему Петечке.
Михалков видел в нем открытое будущее: мальчик еще свободен от взрослых слов и разочарований. Но знание грядущей истории делает этот свет тревожным. Петечка и есть то самое завтра, на которое взрослые так долго перекладывали ответственность.
Для меня фильм сходится в одной простой мысли: жить потом невозможно. Нельзя относиться к собственной жизни как будто будет еще одна попытка прожить ее заново. Жизнь идет прямо сейчас. И хочется закончить словами Чехова: «Жизнь – это миг. Ее нельзя прожить на черновике, а потом переписать на чистовик».
