Новость о том, что во Франции взялись переснимать «Игрушку», у любого выросшего на советском прокате человека вызывала мгновенное отторжение. Трогать шедевр Франсиса Вебера 1976 года казалось чистым кинематографическим безумием. Слишком глубоко засела в подкорке пронзительная мелодия Владимира Косма, обезоруживающая растерянность Пьера Ришара и ледяная улыбка Мишеля Буке.
Но французы все-таки пошли на таран: пару лет назад в прокат вышла «Новая игрушка». И самое неожиданное в этой премьере — фильм не пытается покадрово паразитировать на классике, а нагло перекраивает ее под реалии XXI века.
Главная ловушка любого ремейка — судорожные поиски «второго Ришара». Попытка скопировать его пластику, кудри и амплуа трогательного интеллигентного растяпы неизбежно превратила бы фильм в дешевый балаган. Авторы новой версии это понимали, поэтому выбросили образ Франсуа Перрена на свалку и полностью сменили типаж.
Вместо робкого журналиста, готового на все от голода и безысходности, в центр сюжета бросили Сами — типичного обитателя французских неблагополучных пригородов. Играет его Жамель Деббуз (тот самый неподражаемый зодчий Номернабис из комедии «Астерикс и Обеликс: Миссия Клеопатра»).
Сами — классический уличный авантюрист, по уши завязший в долгах, кредитах и мелких аферах. Когда он засыпает на смене ночного сторожа в бутике и попадается на глаза сыну владельца, в нем нет ни капли священного трепета. Если герой Ришара шел в живые куклы со слезами на глазах и растоптанным достоинством, то персонаж Деббуза мгновенно чует запах легкой наживы.
Он включает наглый уличный цинизм: «Мне отваливают мешок денег за то, чтобы я дурачился в особняке и объедался деликатесами? Заверните два контракта». Герой не чувствует себя жертвой системы — он искренне намерен обчистить зарвавшихся богатеев на их же территории.
В старом фильме дуэт Ришара и юного Фабриса Греко пробирал до мурашек. Эрик пугал не истериками, а неестественной, почти патологической взрослостью. Это был хладнокровный маленький садист, травмированный властным отцом и методично копирующий его повадки тирана. Его брошенная вскользь фраза: «У него не смешное лицо, а грустное. Я беру его» звучала как приговор живому человеку.
В финале от их сближения с Перреном ком вставал в горле именно потому, что перед зрителем рушилась ледяная броня сломленного ребенка.
В ремейке эту мрачную психологическую бездну предпочли не копать. Новый мальчик Александр в исполнении Симона Фалю — типичный избалованный зумер. Вместо пугающего расчетливого цинизма здесь классический набор защитных реакций: ребенок просто отгородился от мира стеной гаджетов, брендовых худи и экранов после недавней смерти матери.
Его тирания выглядит не как изощренное психологическое насилие, а как банальное детское хамство, которое лечится парой искренних разговоров. Исчезло ощущение опасности — остался стандартный голливудский шаблон о трудном подростке, которому не хватает внимания.
Но ярче всего колоссальную пропасть между эпохами обнажает фигура отца. Мишель Буке в 1976 году блестяще показал европейского магната старой закалки. Пьеру Рамбаль-Коше не требовалось кичиться золотыми дворцами — его величие считывалось в идеальной тройке, тяжелом взгляде и абсолютной, тоталитарной власти над чужими жизнями.
В «Новой игрушке» Даниэль Отёй играет супербогача из совершенно иной лиги. Масштаб потребления здесь раздут до гротеска: если в семидесятых символом власти был закрытый кабинет и вилла с прислугой, то сегодня это стерильный замок-крепость. Личная детская площадка превратилась в технологичный парк аттракционов с боевыми дронами, а чтобы купить игрушку, мультимиллиардер по щелчку пальцев закрывает и выкупает торговый центр целиком.
В «Новой игрушке» Даниэль Отёй играет супербогача из совершенно иной лиги. Масштаб потребления здесь раздут до гротеска: если в семидесятых символом власти был закрытый кабинет и вилла с прислугой, то сегодня это стерильный замок-крепость. Личная детская площадка превратилась в технологичный парк аттракционов с боевыми дронами, а чтобы купить игрушку, мультимиллиардер по щелчку пальцев закрывает и выкупает торговый центр целиком.
Фильм Вебера был острой социальной драмой, замаскированной под фарс, трагедией о растоптанном человеческом достоинстве. Новая версия испугалась этой взрослой горечи и трусливо свернула на безопасную дорожку гламурной семейной мелодрамы.
Смотреть это кино ради Жамеля Деббуза и любопытства можно, но поставить его в один ряд с оригиналом не выйдет при всем желании. Получилась красивая безделушка в блестящей обертке — идеальная иллюстрация того, что современные кинематографисты разучились снимать сатиру с зубами.
А как вы относитесь к подобным переделкам? Имеет ли право на жизнь такая облегченная версия, или к картинам уровня старой «Игрушки» кинематографистам вообще запрещено приближаться с камерой?
