— Ну Ленусь, ну ты же умная женщина, ну чего ты уперлась, как тот ослик из «Кавказской пленницы»? — Олег ходил за мной по кухне хвостом, мешая резать капусту на борщ. — Это же просто штамп! Клякса чернильная! Маме для перерасчета пенсии надо. Там какие-то коэффициенты северные, полярные, или, может, ветеранские… В общем, ей там, в ее Загорянке, копейки платят, а с городской пропиской она бы ого-го! Зажила бы человек!
Я молча шинковала капусту. Нож входил в тугой кочан с хрустом, который странным образом успокаивал. Если представлять, что это не овощ, а чья-то наглость, становилось даже легче.
— Олег, — сказала я, не оборачиваясь. — У твоей мамы, Тамары Ильиничны, есть своя квартира. Двухкомнатная. Вполне приличная. Зачем ей прописка в моей трешке? Пенсионный фонд у нас в стране единый, чай не в Америке живем, штаты менять не надо.
— Ты не понимаешь! — муж картинно всплеснул руками и едва не смахнул со стола банку с солью. — Там районный коэффициент! И поликлиника! Тут у нас медицина — во! Царская! А там что? Зеленка и подорожник. Тебе жалко, что ли? От тебя не убудет, а маме — прибавка. Купит себе… ну, не знаю… тонометр новый!
Я отложила нож и посмотрела на мужа. Пятьдесят четыре года человеку. Седина в висках, пузико уютное, домашнее, тапочки в клетку. Вроде бы родной, пятнадцать лет вместе. Но иногда такая простота в нем просыпается, что хоть стой, хоть падай. Хуже воровства, как говорится.
— Олег, — сказала я тоном, которым обычно объявляют о начале ядерной войны или о том, что закончилась туалетная бумага. — Я эту квартиру заработала. Сама. Потом и кровью, и нервными клетками, которые, в отличие от твоих носков, не восстанавливаются. Прописать человека — это дать ему право здесь жить. А Тамара Ильинична — женщина с характером, скажем мягко, монументальным. Она сюда въедет, и мы с тобой будем жить на коврике в прихожей.
— Да не въедет она! — взвыл Олег. — Она просто штамп поставит и уедет обратно в свои грядки! Честное пионерское!
Я вздохнула. Честное пионерское мужа имело срок годности примерно как у открытого пакета молока — дня три, не больше.
Тамара Ильинична появилась на пороге через неделю. Словно материализовалась из воздуха, хотя, судя по количеству сумок, её перебрасывали военно-транспортной авиацией.
— Леночка, здравствуй, дорогая! — пропела она, вплывая в коридор. — Ох, и этажи у вас, пока доберешься — сердце из груди выскакивает. Лифт-то гудит, как трактор, страшно!
Она вручила мне трехлитровую банку с чем-то мутным.
— Это грибочки. Сама солила. Правда, уксуса маловато, но ты добавь, если что.
Свекровь у меня — женщина видная. В свои семьдесят с хвостиком она держала осанку так, будто проглотила лом, и красила губы помадой цвета «фуксия в обмороке». Она скинула пальто, под которым обнаружился вязаный кардиган, способный пережить ядерную зиму, и сразу прошла на кухню.
— Ой, а что это у нас тут? Пыль на карнизе? — она провела пальцем по гардине. — Леночка, ты работаешь много, я понимаю, но уют-то женская рука создает.
Началось.
Первые три дня прошли под знаком «временного визита». Тамара Ильинична спала в гостиной на диване, но её присутствие ощущалось везде. В ванной появились её флакончики с надписями «Бальзам Биттнера» и «Живокост», на кухне воцарился запах валерьянки и старых газет.
Вечером, когда Олег пришел с работы (он трудился менеджером по продажам запчастей, работа непыльная, но нервная), мама сразу взяла быка за рога.
— Олежек, сынок, ты похудел! Лена, ты его чем кормишь? Магазинными пельменями? У него же гастрит с девятого класса!
— Я кормлю его паровыми котлетами из индейки, Тамара Ильинична, — спокойно отозвалась я, наливая чай. — И овощным рагу. Врачи рекомендовали.
— Врачи! — фыркнула свекровь. — Врачи сейчас такие, лишь бы таблетками напичкать. Мужику мясо нужно! Свинина! Сало! Чтобы сила была! А это что? Трава для кроликов.
Она демонстративно отодвинула тарелку с моим рагу и достала из сумки кусок сала, завернутый в промасленную бумагу.
— Ешь, сынок. Мама привезла.
Олег, предатель, начал уплетать сало, виновато косясь на меня.
Вопрос с пропиской всплыл за чаем.
— Лена, — начала Тамара Ильинична, откусывая печенье (мое любимое, овсяное с шоколадом, которое я покупала себе к утреннему кофе, а она слопала уже полпачки). — Мы с Олегом тут поговорили… Мне бы документы подать на днях. В МФЦ очередь, говорят, электронная, я в этом не разбираюсь. Ты запиши меня, а?
Я поставила чашку на стол. Звук получился громче, чем хотелось бы. Фарфор звякнул о блюдце, как финальный гонг.
— Тамара Ильинична, мы это обсуждали. Я не буду вас прописывать. Ни временно, ни постоянно.
Повисла тишина. Слышно было, как холодильник переваривает фреон, и как тикают часы в коридоре.
— Это почему же? — голос свекрови стал ледяным. — Я что, чужая? Или я заразная? Или я у тебя метры украду? Я мать твоего мужа! Я его вырастила, ночей не спала!
— Потому что прописка — это юридический акт, — отчеканила я. — И он влечет последствия. У вас есть жилье. Живите там, получайте пенсию там.
— Там медицина плохая! — взвизгнула она. — У меня суставы! У меня давление! А здесь я бы к вашей поликлинике прикрепилась, на физиопроцедуры походила…
— К поликлинике можно прикрепиться по полису ОМС без всякой прописки, — парировала я. Я работаю в логистике, с документами на «ты», меня на мякине не проведешь. — Пишете заявление на имя главврача и лечитесь на здоровье.
Свекровь покраснела. Губная помада на её лице стала казаться еще ярче, как сигнальный огонь опасности.
— Олег! — рявкнула она. — Ты слышишь, как она с матерью разговаривает? Ты мужик в доме или кто? Скажи свое слово!
Олег сжался. Он напоминал сейчас нашкодившего кота, которого застали за поеданием сметаны. Он боялся маму до икоты, но и меня побаивался, потому что знал: мама покричит и уедет, а жить ему со мной.
— Лен, ну… может, временную? На три месяца? — промямлил он. — Чисто символически?
— Нет, — сказала я.
Свекровь встала, картинно схватилась за сердце (с правой стороны, хотя сердце слева, но я промолчала) и ушла в гостиную, громко хлопнув дверью.
Следующая неделя превратилась в холодную войну. Тамара Ильинична объявила мне бойкот. Она не разговаривала со мной, но активно общалась с пространством.
— Ой, какая пыль в коридоре, дышать нечем! — говорила она в потолок, проходя мимо меня.
— Господи, как дорого нынче свет стоит, а некоторые везде лампочки жгут, как в Кремле на приеме! — вздыхала она, выключая свет в туалете, пока я там мыла руки.
Но самое интересное началось с финансами.
Мы с Олегом жили по старинке: у нас был «общий котел» на еду и быт, остальное — каждый сам себе. Я зарабатывала больше, но никогда этим не попрекала. Квартиру я купила еще до брака, продав бабушкину «сталинку» и влезши в ипотеку, которую закрыла три года назад.
Тамара Ильинична же решила, что раз она в гостях, то полное довольствие — это само собой разумеющееся.
Она требовала деликатесов.
— Олежек любит рыбку красную, купи, Лена, кусочек, только не ту, что по акции, она тухлая, бери форель подкопченную.
— Сыр какой-то резиновый, надо было брать тот, швейцарский, ну и что, что дорого, здоровье дороже.
Мои запасы таяли. Гель для стирки (дорогой, для деликатных тканей) исчезал с космической скоростью — свекровь стирала свои вязаные кофты каждый день по одной штуке, запуская машинку на полный цикл. Счетчик электроэнергии крутился, как бешеный вентилятор.
Я терпела. Я ждала. Я знала, что где-то есть подвох. Не ради мифической «московской надбавки» в две тысячи рублей человек бросает свою квартиру и едет унижаться к невестке. Тут что-то другое.
Разгадка пришла случайно. В среду я вернулась с работы раньше обычного — отменилось совещание. Тихо открыла дверь, вошла в прихожую. Из кухни доносился голос Тамары Ильиничны. Она говорила по телефону, и тон у неё был не страдальческий, а деловой и даже заискивающий.
— …Да, Светочка, да. Всё по плану. Живу у них. Грымза эта упирается, прописывать не хочет. Но я её дожму. Олежек на моей стороне, куда он денется. Ты главное там ремонт делай спокойно. Деньги я тебе перевела, все, что за продажу дачи выручила. А квартиру мою пока не сдавай, пусть постоит, а то соседи стуканут… Что? Да нет, я тут надолго. Куда мне идти-то?
Я замерла, не снимая сапог. Света — это младшая сестра Олега. Любимая доченька. «Непутевая», как её называла свекровь, но которой всегда всё прощалось. У Светы двое детей от разных мужей, и вечный поиск «себя».
Значит, дачу продали. Деньги — Свете. А мама — к нам? На мою шею? Навсегда?
Меня накрыло холодной волной ярости. Не горячей, истеричной, а именно холодной, расчетливой. Ах, так. Значит, «Грымза». Значит, «дожму».
Я тихо вышла из квартиры, аккуратно прикрыв дверь. Спустилась на этаж ниже, постояла пять минут, успокаивая дыхание. Затем вызвала лифт, проехалась вниз-вверх и с шумом открыла дверь, будто только что пришла.
— Лена! — Тамара Ильинична выскочила в коридор, пряча телефон в карман кардигана. — А ты чего так рано? Работу прогуливаешь? Смотри, уволят, на что жить будем?
— Не уволят, Тамара Ильинична, я ценный кадр, — улыбнулась я. Улыбка вышла, наверное, похожей на оскал акулы, которая увидела серфингиста. — А у меня для вас новость! Сюрприз!
— Какой еще сюрприз? — насторожилась свекровь.
— Вечером узнаете. Когда Олег придет. Накрывайте на стол, Тамара Ильинична! Доставайте вашу рыбку, которую я вчера купила. Праздновать будем!
Весь вечер я была сама любезность. Я шутила, подкладывала свекрови лучшие куски, нахваливала её (ужасно пересоленные) грибы. Олег смотрел на меня с подозрением, ожидая подвоха, но расслабился после второй рюмки коньяка.
— Ну так что за повод, Ленусь? — спросил он, намазывая масло на хлеб толщиной в палец.
— Повод шикарный, — я торжественно сложила руки на столе. — Я решила вопрос с маминой пропиской!
Олег поперхнулся. Свекровь замерла с вилкой у рта.
— Правда? — просияла она. — Ой, Леночка, ну наконец-то! Я знала, что ты добрая душа! Господь тебя наградит!
— Да-да, — кивнула я. — Я сегодня была у юриста на работе, посоветовалась. И мы нашли идеальный вариант. Я покупаю маме домик!
В кухне повисла звенящая тишина.
— Какой… домик? — просипел Олег.
— В деревне! — радостно объявила я. — В Тверской области. Там места — сказка! Лес, речка, воздух чистый, не то что в нашем мегаполисе. А главное — прописка! Постоянная! И дом в собственность!
— В какой Тверской области? — взвизгнула Тамара Ильинична. — Ты что, с ума сошла? Я городской житель! Мне поликлиника нужна!
— Там есть фельдшерский пункт, — невозмутимо продолжила я. — И автолавка два раза в неделю приезжает. А дом крепкий, с печкой. Я уже задаток внесла. Пятьдесят тысяч рублей. Сущие копейки за такое счастье. Оформим на вас, Тамара Ильинична. Будете там хозяйкой, цветочки сажать, огурчики. Пенсия там, кстати, тоже будет капать, почтальон приносит.
— Я не поеду в деревню! — заорала свекровь, вскакивая со стула. — Ты издеваешься?! Я хочу здесь жить! С сыном!
— А вот тут, мама, загвоздка, — я сменила тон на ледяной. — Жить здесь вы не будете. Потому что я знаю про Свету.
Тамара Ильинична плюхнулась обратно на стул, будто у нее подкосились ноги. Лицо её пошло красными пятнами.
— Про какую Свету? — не понял Олег. — Лен, ты о чем?
— О том, дорогой, что твоя мама продала дачу и отдала деньги Свете на ремонт. А свою квартиру она, видимо, тоже планирует отписать любимой доченьке или пустить туда квартирантов, чтобы доход Светочке шел. А сама решила поселиться у нас. Навечно. За наш счет. Вернее, за мой.
Олег перевел взгляд на мать.
— Мам? Это правда? Ты дачу продала? Отцовскую дачу? Которую мы с ним строили?
— Светочке нужнее! — взвизгнула Тамара Ильинична, переходя в контратаку. — У неё дети! Она одна! А ты, боров здоровый, у жены под юбкой пристроился, у тебя всё есть! И дачу продала, да! Мое имущество, что хочу, то и ворочу!
— Ну раз ваше имущество — ваше дело, — кивнула я. — То и мое имущество — мое дело. В моей квартире вам места нет. Гостиница закрывается. Завтра утром, Тамара Ильинична, я вызываю такси до вокзала. Или до Светочкого дома. Пусть она вас прописывает, раз вы ей так помогли. У неё же теперь ремонт, красота, места много.
— Ты меня выгоняешь? — театрально прошептала свекровь, прижимая руки к груди. — Мать? На улицу?
— Не на улицу, а к любимой дочери, — поправила я. — И не выгоняю, а восстанавливаю справедливость. А если не уедете… — я сделала паузу. — Я тоже сделаю ремонт. Капитальный. Начну менять полы и сносить стены прямо завтра. Жить тут будет невозможно. Пыль, грязь, рабочие-таджики. Вам с вашим давлением это противопоказано.
Тамара Ильинична посмотрела на меня и поняла: я не шучу. В моих глазах она прочитала решимость бульдозера.
— Собирайся, мама, — тихо сказал Олег. Он сидел, опустив голову, и не смотрел на неё.
— Что? — не поверила она ушам. — И ты? Родную мать? Променял на эту… на эту мегеру?
— Ты дачу продала, — глухо повторил Олег. — Я там каждую доску своими руками прибивал. Я там всё детство провел. А ты… Свете. Опять всё Свете. Ну вот и езжай к Свете.
Тамара Ильинична фыркнула, встала и с гордо поднятой головой пошла собирать чемоданы. Но перед уходом она всё-таки не удержалась. Остановилась в дверях кухни и сказала:
— Злая ты, Ленка. Не будет тебе счастья. Бог всё видит.
— Бог видит, что я работаю по двенадцать часов, чтобы ипотеку платить и мужа содержать, а не хитрые схемы кручу, — ответила я и откусила кусок бутерброда с форелью, который она так и не доела. — Счастливого пути, Тамара Ильинична.
На следующий день она уехала. С криками, проклятиями и обещанием вычеркнуть нас из завещания (которого, по сути, уже и не было, ведь брать с нее нечего).
Олег ходил мрачный еще неделю. Дулся на меня, как мышь на крупу.
— Лен, ну жестко ты с ней. Все-таки старая женщина.
— Жестко, Олег, это спать на мягком, — ответила я, перебирая счета за коммуналку. В этом месяце сумма вышла астрономическая. — А я просто расставила границы. Кстати, милый, раз уж мы заговорили о финансах. Я тут посчитала, сколько мы проели за этот месяц с твоей мамой. Впечатляет. Так что в следующем месяце с тебя половина квартплаты. И продукты покупаешь ты. По списку. И никакой дешевой колбасы, ты же знаешь, у меня от неё изжога.
Олег вздохнул, посмотрел на меня своим фирменным взглядом побитого спаниеля, но спорить не стал. Пошел молча чинить кран в ванной, который тек уже полгода.
Я налила себе кофе, села у окна и посмотрела на улицу. Шел мелкий дождь, люди бежали к метро, кутаясь в воротники. Жизнь продолжалась.
А Света, как потом выяснилось, маму к себе не пустила. Сказала, что у нее «личная жизнь налаживается» и лишние уши ей не нужны. Тамара Ильинична вернулась в свою квартиру, выгнала оттуда (или не пустила) квартирантов и теперь звонит нам раз в месяц, жалуется на давление и неблагодарных детей.
Мы слушаем. Киваем. Иногда даже отправляем ей деньги на лекарства. Но в гости не зовем. И прописку больше не обсуждаем. Потому что каждому овощу — своя грядка, а каждой семье — своя территория. И штамп в паспорте тут совершенно ни при чем.
