В августе 1984 года в маленьком карельском Медвежьегорске рыжая девочка с растрёпанной косой стояла у дровяной поленницы и пыталась заплакать. Перед камерой ей надо было заплакать из-за отца, а слёзы не шли. Гримёр предлагал глицерин, девочка отказывалась, ей было стыдно, оператор торопил, режиссёр ходил вокруг как тигр в клетке. Потом он остановился прямо напротив неё, посмотрел в глаза и сказал тихо, почти про себя:
– Ты должна. Папочка, папочка. Ты понимаешь?
Девочка кивнула, отвернулась и зарыдала по-настоящему, не дожидаясь команды. Ассистентка с метром торопливо отбивала фокусное расстояние, оператор кричал «мотор», а 13-летняя Лада Сизоненко уже не могла остановиться, потому что в тот момент по-настоящему почувствовала, как у героини отнимают самого дорогого человека. Этот крупный план потом увидят сорок четыре с половиной миллиона зрителей.
САНОЧКИ И ЛОНЖА
Лада Вячеславовна Сизоненко родилась 16 октября 1970 года в Москве, в цирковой семье. Отец, Вячеслав Сизоненко, работал клоуном, мать, бросившая профессию чертёжника-конструктора, перешла за ним в цирк инспектором манежа. С первого года жизни Лада ездила за родителями по гастролям, меняла детские сады и школы. Третий класс она начала во Владивостоке, а заканчивала в Вильнюсе, и за десять школьных лет успела пожить в стольких городах, что собственный счёт сбивался.
Цирковая среда, по её признанию, формировала особый характер: там не принято было ни обманывать, ни хитрить, потому что любое преувеличение вылезало на манеже немедленно. Либо ты прыгнул на три метра, либо нет. И если на дворе вне цирка она встречала у соседских детей удивлявшую её агрессию или зависть, то за кулисами всегда было тепло.
Любимым местом маленькой Лады была конюшня. Первый раз её посадили на лошадь в Ташкенте, когда ей едва исполнилось шесть, в прославленной династии джигитов Кантемировых.
Она никогда не сомневалась, что станет цирковой артисткой. В мечтах у неё уже сложилась целая программа из трёх номеров. Сначала пластический номер, который в цирке называют «каучук», на это ей хватало природной гибкости. Потом дрессура, обязательно с котами и собаками. И, наконец, воздушная гимнастика, потому что высоты Лада не боялась, наоборот, тянулась к ней, и даже на гимнастических кольцах умела делать крест.
В феврале 1981 года отец повёз её в Государственное училище циркового и эстрадного искусства, чтобы поговорить о будущем поступлении. Преподаватели сказали, что брать готовы, надо только подтянуть растяжку, поправить «саночки».
Папа кивал, обещал репетировать дома. А в мае его не стало. Ему было всего сорок, Ладе только что исполнилось десять. Одна цирковая семья распалась, другая, новая, начала складываться позже, когда мама вышла замуж за коллегу-клоуна и родила сестру Юлию.
С детской мечтой о цирковом училище Лада прощалась медленно. Подать документы собиралась несколько раз и каждый раз откладывала. Один год помешали лошади: на ипподроме неожиданно появилась возможность с утра до вечера ездить верхом, и это перевешивало всё остальное.
В другой раз сломала руку, и о вступительных пришлось забыть до следующего лета. А потом подруга, возвращаясь с ней с ипподрома, купила газету, чтобы обернуть сапоги. На развороте мелким шрифтом было напечатано объявление, которое и перевернуло всю историю.
ОБЪЯВЛЕНИЕ НА ОБЁРТКЕ САПОГ
Девочки возвращались с ипподрома, от обеих ещё пахло опилками. По дороге Нина зашла в киоск за газетой, в которую собиралась обернуть сапоги. На развороте мелким шрифтом сообщалось, что киностудия «Мосфильм» с 10 по 12 мая ищет девочек 10–12 лет для съёмок в фильме «Любовь и голуби». Лада ткнула пальцем:
– Нин, поехали вместе.
– Да ну, что там делать, – отозвалась подруга.
Лада поехала одна. Точнее, с бабушкой, потому что мама работала, а сама девочка в кино уже была не первый раз: в два года её водили на пробы к Константину Воинову на «Дачу», в три к Эмилю Лотяну на «Мой ласковый и нежный зверь», но всё это были эпизоды, не сложилось.
Что её на этот раз тянуло на «Мосфильм», она объяснить не могла. Помнила только, как в кинотеатре «Минск», возле дома, на премьере детского фильма выходила на сцену маленькая актриса, спокойно отвечала на вопросы, после показа стояла в фойе, и взрослые брали у неё автографы. Внутри тогда что-то ёкнуло. Не зависть, а удивление и тихая мысль: значит, так бывает.
К проходной «Мосфильма» десятого мая собрались, по её прикидкам, не меньше трёхсот девочек. Все нарядные, в платьях с рюшами, которых тогда в магазинах не достать, причёсанные, с ленточками. Лада была в обычной юбке, футболке и гольфах, причём один гольф предательски сполз ещё на качелях во дворе, заколка съехала набок, коса распускалась. Среди этих ровненьких кукол она выделялась, как воробей среди канареек.
В кабинете за столом сидел человек в джинсовом костюме, сосредоточенный, серьёзный. Он расспрашивал девочек по очереди:
– Назовите имя и возраст.
– Меня зовут Элеонора, мне тринадцать, – звонко рапортовала одна.
– А меня Лада, мне тоже скоро тринадцать, – простодушно сказала Лада.
Это потом она узнает, что человек в джинсовом костюме это и есть Владимир Валентинович Меньшов, который только что снял «Москва слезам не верит». А пока он смотрел на эту рыжую девочку с лохматой косой и улыбкой во весь рот и видел в ней не претендентку на роль, а саму Олю Кузякину, ещё не сыгранную, ещё не написанную до конца, но уже узнаваемую.
– Лада, ты подойди ещё раз. Девочки, спасибо.
На второй тур осталось около ста человек. Просили читать стихи, петь. Лада, привыкшая к школьным актовым залам, прочитала «Тучки небесные, вечные странники» в образе. И спросили имя отца. Когда она ответила, что папа клоун, по комнате пробежала тёплая волна:
– О, наш человек.
А потом её попросили спеть. Лада на секунду оторопела, вспомнила цирковое правило «либо прыгаешь, либо лонжу снимай», и затянула «Я у бабушки живу». Комиссия хохотала. Меньшов поставил ей две жирные плюсовки.
Кастинг тянулся всё лето. К концу июня она уже устала ждать, начала всерьёз готовить собственный цирковой номер с лошадьми, и однажды сказала бабушке: «Может, и не надо это кино?» А назавтра позвонила ассистентка режиссёра. Бабушка, по воспоминаниям самой Лады, кричала на всю квартиру:
– Ладка, тебя утвердили, едем в Медвежьегорск!
В начале августа они с бабушкой сели в поезд до Карелии.
ПОМПОН, ПЛОМПОН И БЕРЕТ ГУРЧЕНКО
Атмосфера на площадке у Меньшова была странной для тех, кто видел его только серьёзным и сосредоточенным. На съёмках хохотали. Импровизировали. Долго придумывали, как снять знаменитую сцену драки Раисы Захаровны и Надюхи. Получалось некрасиво: две взрослые актрисы, Гурченко и Дорошина, серьёзные, заслуженные, дерутся в кадре, и это выглядело неловко. Думали, как уйти от лобового решения. Может, переместить драку на кухню? Может, в коридор? Может, закрыть шторы, чтобы зритель не видел? Пробовали, отбрасывали.
В итоге решение нашлось. После драки в кадре должна остаться какая-то материальная улика, какой-то след. Растрёпанная причёска? Жалко причёску. Оторванный воротник? Не то. Кто-то предложил помпон. Помпон, оторванный от берета Раисы Захаровны. Берет с маленьким клочком ниток, как трофей в руках поверженной соперницы. И это сработало.
Ладе куда труднее давались собственные слёзы. На первых дублях Меньшов раз за разом останавливал съёмку: бежать к голубятне в горе у Лады не получалось, от волнения мышцы лица сами растягивали губы в неуместную улыбку.
Оператор, которому было жалко уходящей «валюты», как он называл бесценную киноплёнку, в какой-то момент не выдержал и в сердцах прикрикнул. Лада обиделась, замкнулась и села в стороне с твёрдым решением больше рта не открывать. И тогда к ней подошла 14-летняя Юля Меньшова, приехавшая с отцом в Карелию.
– Ну чего ты обижаешься? Он же не на тебя сердится, он за кино переживает. Правда, не злись.
И отошла. Через много лет Лада скажет, что эта девочка тогда буквально спасла фильм. Потому что после её спокойных слов всё внутри встало на место, и Лада начала работать всерьёз.
ЛИЦО НА ЭКРАНЕ
Премьера состоялась осенью в Доме кино. Сначала показали документальный фильм «Третьяк», потом мультик «Возвращение блудного попугая», а затем на сцену поднялась съёмочная группа во главе с Меньшовым.
Когда ведущий объявил: «Начинающая актриса Лада Сизоненко», зал зааплодировал. Ладе подарили цветы. А она впервые увидела себя на большом экране, и ей стало физически плохо.
– О, какая я уродина, – пронеслось в голове. – Господи Иисусе. Что это такое.
В зеркале и на школьных фотографиях она себя представляла иначе. А тут на огромном экране двигалась, говорила и плакала какая-то чужая девочка, которая Ладе совсем не нравилась. Позже, уже взрослой, она опишет то первое впечатление точно и беспощадно: «смесь цыплёнка с лягушонком». В тот вечер в Доме кино подростковое сердце едва не разрывалось от огорчения.
И только когда после премьеры в фойе к ней действительно подошли зрители за автографами, она вдруг вспомнила ту девочку из кинотеатра «Минск», и поняла, что круг замкнулся. Теперь она сама стоит и подписывает, а кто-то рядом смотрит и тихо думает: значит, так бывает.
Картина вышла в широкий прокат 7 января 1985 года. Её посмотрели около сорока четырёх с половиной миллионов человек, в том же году она получила «Золотую ладью» на международном фестивале комедийных фильмов в Торремолиносе. Ладе тогда исполнилось четырнадцать.
ПОЧЕМУ ОНА УШЛА
После такого взрыва популярности логичным было бы поступать в театральный, ездить на пробы, расти в профессии. Но Лада сделала ровно наоборот. Школу окончила, документы в актёрский институт не подавала, а на предложения после «Любви и голубей» отвечала отказом. Сценарии ей приходили, и не самые плохие. Михаил Туманишвили, например, звал её на главную роль в «Аварию, дочь мента». Лада прочитала и ужаснулась обилию откровенных сцен.
– Понимаете, читаешь сценарий, думаешь: ладно, может, по ходу будет интереснее. Приезжаешь на пробы, и у меня было такое ощущение, что я как будто изменяю своей семье.
В итоге роль ушла Оксане Арбузовой, фильм прославил её, а Лада осталась актрисой одной роли. Она об этом ни разу не пожалела. Образ Оли с косичками, доверчивой папиной заступницы, был для неё чем-то таким, что она боялась поломать любым следующим экранным появлением. Лучше остаться в памяти страны одним этим лицом, чем размывать его пятью второсортными ролями девяностых, когда и предлагали-то в основном именно второсортное.
ПОДИУМ И БРОНЯ ВОЗРАСТА
Из кино она ушла в моду, не сразу и не очень целеустремлённо. В семнадцать лет, услышав о наборе в Дом моды Вячеслава Зайцева, пришла туда с подружкой. Мастер посмотрел и спросил:
– Сколько тебе лет?
Подружка бойко ответила: «Мне восемнадцать». Лада честно сказала: «Семнадцать».
– Когда будет двадцать, приходи, – ответил Зайцев.
Это была не отговорка, а правило: в советском Доме моды действительно брали только с двадцати. Лада запомнила и ушла. Через несколько лет, уже после рождения первенца, увидела объявление о наборе в школу моделей, отучилась там, пришла в агентство, и вдруг на одном из первых же кастингов оказалась среди отобранных на показы в Германии. Это был 1991 год.
Заграница для неё открылась через подиум. Рост 180 сантиметров, длинные ноги, тонкая кость, рыжие волосы, уже знакомое стране лицо. В 1992-м Лада получила приз зрительских симпатий на конкурсе профессиональных моделей «Золотая рыбка».
Потом была работа с зарубежными и российскими дизайнерами, дефиле в Доме моды Валентина Юдашкина, показы в Европе и США, реклама на телевидении, в которой её редко узнавали, потому что между девочкой с косой и взрослой моделью с подиума пролегла целая жизнь. На подиум она выходила примерно до конца девяностых, потом несколько лет проработала заместителем директора в одном из модельных агентств.
ДВА БРАКА И ДВА СЫНА
С первым мужем, Владимиром Шурыгиным, Лада познакомилась в восемнадцать лет, ему было двадцать три. Они работали во Дворце пионеров на Ленинских горах. Поженились, родился сын, которого назвали Вячеславом, в честь дедушки-клоуна. Брак не сложился, развелись, но человеческие отношения сохранили и сына воспитывали вместе. После развода Лада оставила фамилию Шурыгина.
Несколько лет спустя Лада вышла замуж во второй раз. В 2010 году, в сорок, родила второго сына, Александра. И этот брак тоже не уцелел. Воспитывать маленького Сашу пришлось одной. Старший Вячеслав к тому времени уже взрослел, искал себя и доводил мать до седых волос: один за другим бросал институты, четыре подряд. Каждый раз Лада хваталась за голову.
– Кем ты вообще хочешь быть? – однажды спросила она в отчаянии.
– Мам, кем скажешь, тем и буду, – ответил сын.
Она поняла, что слишком сильно давит, и отступилась. И тогда сын сам объявил, что пойдёт в медицинское училище. Отец Славы пошутил по-мужски грубовато, мол, что ж ты теперь, бомжам клизмы будешь ставить, а сын спокойно ответил: «А бомжи что, не люди?» Этим, в общем-то, всё и было сказано. На один из новых годов мама подарила ему рецептурный справочник и латинско-русский словарик. Сейчас Слава работает в медицине. Младший Саша, по словам Лады, мечтает стать оператором.
ДЕТСКАЯ СТУДИЯ И «КИНО НА СЦЕНЕ»
Когда младшему сыну надо было искать развивающие занятия, Лада ходила с ним в студию по системе Монтессори. Сидела на коврике рядом, смотрела, как педагог разговаривает с детьми, и постепенно поняла, что и сама умеет это делать, причём ей это нравится. Дети её слушали, тянулись, реагировали на её высокий рост и низкий мягкий голос, а она впервые за долгие годы почувствовала, что результат труда виден сразу, в тот же день, на этих светлых маленьких лицах.
Сейчас Лада Вячеславовна работает воспитателем в детской развивающей студии. Жизнь у неё негромкая. Любит чтение, поездки по святым местам, иногда соглашается на интервью к юбилеям картины, в начале 2020 года стала героиней программы «Модный приговор» на Первом канале, и зрители увидели её обновлённой и помолодевшей.
А почти сорок лет спустя после премьеры случилось то, чего никто не ожидал. Олег Меньшиков пригласил Ладу в свой проект «Кино на сцене» в Театре Ермоловой, где «Любовь и голуби» поставили в формате читки с симфоническим оркестром и ретрофотографиями на заднике. Реплики Раисы Захаровны достались Елене Подкаминской, Василия играл Дмитрий Лысенков, Надюху Евгения Дмитриева. А Ладе предложили снова сыграть младшую дочь Кузякиных, Олю. На минуточку, актрисе уже за пятьдесят.
– Да вы что, мне же столько лет, – смутилась она.
– В этом-то весь и фокус, – ответили ей.
Она согласилась. И прожила ту же роль ещё раз, в другом возрасте, в другом веке, с другими партнёрами. И не пожалела ни на минуту, потому что нашлось в этом возвращении что-то очень личное и тёплое, как будто та рыжая девочка с расплетающейся косой прислала из 1984 года короткую записку: «Я ничего не забыла».
ЧЁРНО-БЕЛОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ В СТАРОЙ ГАЗЕТЕ
Иногда судьба прячется в случайностях, и потом всю жизнь они выглядят неслучайными. Газета, купленная подругой обернуть сапоги после ипподрома. Сползший гольф на качелях. Расплетающаяся коса. Папина клоунская профессия, которая в нужную минуту растопила лёд комиссии. Слова 14-летней Юли Меньшовой, утешавшей плачущую девочку в сторонке. Помпон, оторванный от берета Раисы Захаровны. Всё это сложилось в одну роль, в одну судьбу, которая после этой роли пошла совсем не туда, куда подсказывала логика славы.
Сегодня в детской студии в Москве сидит на коврике высокая женщина с тёплым голосом и читает малышам сказку. Малыши не подозревают, что их воспитательница – Оля Кузякина, над которой когда-то плакал почти весь Советский Союз, и что её рыжую косу узнавали на улицах целое десятилетие. Им важно другое: что она внимательно слушает, не торопит, помнит имена и не сердится по пустякам. Цирковая школа учила: либо прыгаешь, либо нет. Лада прыгнула один раз, на всю страну, и больше не понадобилось.
