Надя смотрела на чек из гипермаркета, который торчал из кармана куртки мужа, небрежно брошенной на пуфик в прихожей. В чеке значилось: «Коньяк армянский, 5 звезд — 2 бутылки», «Нарезка осетрина — 3 упаковки» и «Торт “Полет”». Сумма чека — восемь тысяч двести рублей.
Надя медленно перевела взгляд на свои зимние ботинки. Реагенты окончательно разъели подошву, и сегодня она промочила ноги, пока бежала от метро. Новые ботинки стоили как раз восемь тысяч. Но Надя их не купила, потому что утром Вадим с трагическим лицом сообщил, что у его мамы, Нины Сергеевны, «критическая ситуация с трубами» и срочно нужно пятьдесят тысяч на замену стояка, иначе она затопит соседей до первого этажа.
Надя перевела деньги. Со счета, где копила на страховку КАСКО.
А теперь она стояла в коридоре собственной квартиры, пахнущей не трубами и сантехникой, а дорогим коньяком и чужим праздником, и слушала голоса, доносившиеся из гостиной.
— …Вадюша, ты гений! — восторженно, с придыханием вещала Нина Сергеевна. — Я всегда знала! Твой отец, покойник, был тюфяк, всю жизнь на заводе прогорбатился, а у тебя — жилка! Предпринимательская!
— Да подожди, мам, это только начало, — голос Вадима звучал вальяжно, сыто. — Сейчас биток еще подрастет, мы ферму расширим. Я уже договорился с ребятами, помещение найдем подешевле, электричество левое подключим…
Надя сняла мокрую обувь, стараясь не шуметь. Прошла на кухню. На столе царил хаос: гора грязной посуды, засохшие корки от бутербродов с икрой (которую Надя берегла к Новому году) и пятна от сладкого чая.
Она села на стул и закрыла глаза. Арифметика в её голове складывалась в страшную картину.
Вадим не работал уже полгода. «Искал себя». То он был трейдером, то таргетологом, теперь вот, видимо, стал криптобароном. Жила семья на Надину зарплату руководителя отдела логистики (85 000 рублей) и подработки, которые она брала на дом по ночам. Ипотека за эту «двушку» съедала тридцать пять. Коммуналка, еда, проезд.
Нина Сергеевна переехала к ним три недели назад под предлогом того, что в её «хрущевке» идет капитальный ремонт. «Пыль, грязь, рабочие матом ругаются, Наденька, у меня давление!» — жаловалась она, занимая Надин кабинет (бывшую детскую, которая так и не стала детской).
За три недели «ремонта» Нина Сергеевна ни разу не съездила проверить, как там идут дела. Зато она исправно съедала все запасы, смотрела сериалы на полной громкости и учила Надю жизни.
Надя встала, налила стакан воды. Руки дрожали. «Осетрина и коньяк на восемь тысяч, — пульсировало в висках. — Трубы. Пятьдесят тысяч. Ремонт».
Она достала телефон и открыла приложение Росреестра. Эту привычку — проверять всё документально — в неё вбили десять лет работы в логистике. Доверяй, но проверяй накладные.
Она вбила адрес свекрови. Улица Ленина, дом 14, квартира 56. Заказала выписку ЕГРН. Она пришла через пять минут.
Надя перечитала документ трижды. Экран телефона расплывался перед глазами, но сухие строчки врать не могли.
Дата перехода права собственности: 12 дней назад.
Собственник: ООО «БыстроЗайм-Инвест».
Квартиры у свекрови больше не было.
Надя положила телефон на стол экраном вниз. Внутри стало пугающе тихо и холодно, словно в морозильной камере. Пазл сложился. Никакого ремонта не было. И труб не было. Была продажа единственного жилья матери ради очередной «гениальной схемы» Вадима. А пятьдесят тысяч, которые Надя перевела утром, ушли, скорее всего, на обмывание сделки или покрытие процентов.
Она вошла в гостиную.
Вадим сидел в кресле, развалившись, с бокалом в руке. Нина Сергеевна расположилась на диване, поджав ноги, в Надином махровом халате. На экране телевизора кто-то кого-то убивал, но в комнате царила идиллия.
При появлении Нади Вадим даже не поменял позу.
— О, Надька пришла! — он салютовал бокалом. — А мы тут мамин юбилей празднуем. Ну, прошедший. Решили вот посидеть по-семейному. Ты чего такая кислая? Опять на работе достали?
Нина Сергеевна поджала губы:
— Надюша, ну что за вид? Мокрая, волосы висят. Мужчину встречать надо с улыбкой, с энергией женской, а ты как лошадь ломовая. Садись, тортика поешь.
Надя подошла к журнальному столику, взяла пульт и выключила телевизор.
— Эй! — возмутился Вадим. — Там самое интересное!
— Интересное здесь, — тихо сказала Надя. — Вадим, где деньги?
— Какие деньги? — он напрягся, но вид старался сохранять расслабленный. — Ты про те пятьдесят штук? Так я сантехникам отдал, они уже работают. Чеки потом принесу, не душни.
— Я не про пятьдесят тысяч. Я про пять миллионов восемьсот тысяч. За квартиру на Ленина.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, можно услышать, как оседает пыль на их лжи.
Нина Сергеевна побледнела, её рука потянулась к воротнику халата. Вадим медленно поставил бокал на стол, расплескав коньяк.
— Ты… ты лазила в мои документы? — прошипел он. — Ты не имеешь права! Это личное дело моей семьи!
— Твоей семьи? — Надя горько усмехнулась. — А я кто? Обслуживающий персонал? Спонсор вашего банкета? Вы продали квартиру две недели назад. Вы прожрали мои деньги на «ремонт», которого нет. Вы живете здесь, в моей ипотечной квартире, и врете мне в глаза. Вы что планировали? Жить тут вечно?
— Не вечно! — взвизгнула Нина Сергеевна, мгновенно переходя из режима «добрая мамочка» в режим «базарная торговка». — Вадик вложился в дело! Через полгода он купит две таких квартиры! Мы хотели сюрприз сделать! А ты… ты просто мелочная! Тебе только бумажки важны!
— Дело? — Надя посмотрела на мужа. — В какое дело? Опять в пирамиду? Или в «успешный бизнес» твоего друга Толика, который сидел за мошенничество?
— Не твоего ума дело! — Вадим вскочил, лицо его пошло красными пятнами. — Я мужчина, я рискую! А ты сидишь на своей зарплате и гниешь! Да, мы продали квартиру! Мама мне верит! А ты — нет! Вот поэтому у нас и детей нет, потому что ты пустая внутри, только калькулятор в голове!
Это был удар ниже пояса. Вадим знал, что тема детей для Нади больная. Знал и ударил сознательно, чтобы сделать побольнее, чтобы защититься.
Надя почувствовала, как в груди разжимается тугая пружина, которую она сдерживала годами. Вся усталость, все сэкономленные на себе рубли, все ночные подработки, все его «поиски себя» — всё это вспыхнуло и сгорело за секунду.
Она не стала кричать. Она не стала плакать. Она стала ледяной.
— Значит так, «мужчина», — произнесла она голосом, которым обычно отчитывала проштрафившихся поставщиков. — Ипотека оформлена на меня. Брачный договор, который мы подписали (спасибо папе-юристу), гласит, что имущество, приобретенное в ипотеку, принадлежит тому, кто платит взносы. Все платежки — с моего счета. Ты здесь — никто. И мама твоя здесь — никто.
Она подошла к шкафу, рывком открыла дверцу и вышвырнула на пол спортивную сумку Вадима.
— Надь, ты че творишь? — Вадим растерял весь свой пафос. — Ночь на дворе!
— У вас есть почти шесть миллионов. Или сколько там осталось после того, как ты «вложился»? Снимите президентский люкс. Купите виллу. Мне плевать.
— Наденька! — заголосила Нина Сергеевна, понимая, что бесплатный пансионат закрывается. — Доченька, опомнись! Куда же я пойду? Я пожилая женщина! У Вадика деньги в обороте, их нельзя сейчас вынимать!
— В обороте? — Надя рассмеялась, и это был страшный смех. — Значит, будете ночевать на вокзале. Или у Толика.
Она развернулась и пошла в прихожую. Распахнула входную дверь настежь. С лестницы потянуло сквозняком и запахом табака.
— Собирай вещи, забирай свою мать, чтобы через час вас тут не было — не выдержала Надя. — Время пошло. Если через час вы не уйдете, я вызываю наряд полиции. Скажу, что посторонние проникли в квартиру и угрожают мне. И поверь, Вадим, с учетом твоих прошлых кредитных историй, тебе лишнее внимание органов не нужно.
Вадим стоял посреди комнаты, жалкий, в растянутой футболке, с бегающими глазками. Он понял: она сделает. Эта «ломовая лошадь» действительно вызовет полицию.
— Ты пожалеешь, Надя, — прошипел он, начиная лихорадочно сгребать вещи с полок. — Когда я разбогатею, ты приползешь. Но я тебе даже двери не открою.
— Я сменю замки завтра в 9 утра, — спокойно ответила Надя, прислонившись к косяку. — Так что открывать тебе не придется.
Сборы были отвратительными. Нина Сергеевна пыталась унести сервиз («Это подарок на свадьбу!»), Вадим искал зарядки от телефонов. Они орали, проклинали её, называли с.т.е.р.в.о.й, бездушной т.в.а.р.ь.ю и феминисткой. Надя стояла молча, глядя на часы.
— 55 минут, — напомнила она, когда Вадим замешкался у порога.
— Подавись ты своей халупой! — крикнул он и, схватив мать под руку, вывалился на лестничную клетку. Нина Сергеевна тащила пакет с остатками осетрины и торта. Даже в момент краха жизни она не могла оставить еду.
Надя захлопнула дверь. Лязгнул замок. Потом второй. Потом ночная задвижка.
Она сползла по двери на пол. Ноги не держали.
В квартире было тихо. Исчез гул телевизора, исчез запах дешёвых мужских духов Вадима, исчезло гнетущее чувство, что её используют. Остался только запах дорогого коньяка из разбитого бокала на ковре.
Надя посмотрела на этот бокал.
«Восемь тысяч, — подумала она. — Ну что ж. За урок не жалко».
Она встала, прошла в кухню. Достала мусорный пакет. Сгребла туда остатки их пиршества, грязные салфетки, чеки. Потом взяла тряпку и начала мыть пол.
Она терла ламинат с усердием, смывая следы чужого присутствия, следы предательства, следы своей глупости и слепой любви.
Когда с уборкой было покончено, Надя заварила себе простой черный чай. Без сахара. Села у окна и посмотрела на ночной город.
Где-то там, в темноте, шли два человека с чемоданами и миллионами (или уже без них), которые они променяли на крышу над головой. А Надя сидела в своей квартире. С ипотекой, которую платить еще 15 лет. С необходимостью покупать новые ботинки. Но впервые за долгое время она чувствовала, что дышит полной грудью.
— Ничего, — сказала она своему отражению в темном стекле. — Квартира есть. Работа есть. Голова на месте. А ботинки… Ботинки купим с премии.
Она сделала глоток чая и улыбнулась. Завтра будет новый день. И в нем не будет никого лишнего.
