Есть ли такие персонажи, которые способны вызывать физиологическую неприязнь? Не социокультурную или ещё какую, замешанную на смыслах, а – животную?
Допустим, Барбара Крайн из «Семнадцати мгновений…» — отторжение на уровне разума. Или, допустим, какой-нибудь предатель, изменник, тунеядец, вор или мамин бонвиван, типа Рудольфа из «Москва слезам не верит» — все они противны, как личности, а не сами по себе. Не с первого взгляда. Омерзительны «потому что». А кто же мерок априори?
1. Итак, первым, кто мне вспомнился, это Ванюкин из военного истерна Никиты Михалкова «Свой среди чужих, чужой среди своих» (1974). Уже сама фамилия – тухлая. Ванюшин – звучит приятно и благозвучно. Одна буква и всё превращается в выгребную яму. Симпатичный Александр Калягин шикарно изобразил существо, мерзкое априори.
Какое-то склизкое пресмыкающееся, которое всем хочется прихлопнуть. Его презирают все и вся – за дёрганные телодвижения, страх, лесть, общую дряблость – как телесную, так и духовную. Тут всё вместе. Вроде бы не последний человек – начальник железнодорожной станции, а выглядит, как «тварь дрожащая», права не имеющая.
2. А вот далее – типа-положительный герой Павлик Фарятьев из двухсерийной ленты Ильи Авербаха «Фантазий Фарятьева» (1979). Эффектный Андрей Миронов превращается в какого-то плохо промытого — на вид – субъекта, вещающего о дальних мирах и всякой инопланетности. Какая-то крайняя, болезненная стадия неряшливости.
По сюжету Фарятьев – стоматолог, а вид у него, как у поэта-диссидента, бухающего на деньги приятелей. Каким образом Миронов смог такое изобразить – загадка актёрского мастерства. У меня постоянно такое чувство, что Шурочка брезгует этим кавалером – неприятен, так ещё и болтает всякую чушь. Или я переношу на героиню свои ощущения?
3. Далее – папаша Таньки Зайцевой-Ларсен из перестроечной драмы Петра Тодоровского «Интердевочка» (1989). Этот Колян в исполнении Всеволода Шиловского тоже представляется давно не мытым. Буквально ощущается, что в квартире стоит невыносимый запах, где перегар – ведущая нота. Гражданин Зайцев – типовое дно.
Опять же, актёр Шиловский весьма презентабелен по жизни и умудрился явить образ человека-огрызка, вернее, человека-помойки. В разных там Голливудах, если суперстар, игравший аккуратистов, внезапно берёт роль отребья, весь мир аплодирует преображению. А в СССР это было нормой. Николай Зайцев – тому пример.
4. Олег Табаков мне нравился с детства, я вообще полагала, что он – красавец. Вот такой вкус. Но! И он сумел предстать в омерзительной ипостаси. Я имею в виду помещика Щербука из «Неоконченной пьесы для механического пианино» (1977), снятой Никитой Михалковым. Табаков – милашка, но здесь он чудовищен.
Что-то одутловатое и лохматое, говорящее противным голосом какую-то социал-дарвинистскую муть насчёт «чумазого», который «играть не может». Мне всегда казалось, что Щербук – сам чумазый, точнее – запущенно-зачуханный. Особо гадок этот аристократ выглядел в сцене его шоу, где изображал оленя в лесной чаще.
5. Теперь – чистая вкусовщина, ибо это — юный Ларик Шубкин из социальной драмы «Сладкая женщина» (1976) режиссёра Владимира Фетина. Сыграл его Георгий Корольчук. Возможно, на меня в своё время повлиял текст Ирины Велембовской. В книге подробно рассказывается, что комнаты Шубкиных были неубранные, грязно-пыльные. Для меня это – маркер.
Плюс к тому, данный типаж юношей мне дико не нравился в мои шышнадцать – правильный, интеллектуально-переразвитый и – пoхoтливый. Он не считал Аню себе ровней – просто нравилось её тело. А как приелось, так и не о чем говорить стало. Одно неясно – зачем Доброхотова с таким слизнем потеряла невинность?
