Арсений поднял голову от тарелки и улыбнулся той самой улыбкой, которой обычно встречал курьера с доставкой: мол, спасибо, что вы есть, но я вас не заказывал. Напротив него сидела девушка — аккуратная, глянцевая, с волосами, которые не живут в резинке «на скорую руку», и с маникюром, который явно не делали «между стиркой и отчётом».
— А ты же Сенечка, вроде как к больной матери уехал? — спросила Камилла так ровно, будто уточняла, не забыл ли он купить порошок.
Камилла стояла у их столика и пыталась понять, что именно у неё сейчас в руках: пакет с лекарствами для «больной матери», чек из аптеки и какой-то странный внутренний холод. Вот так, значит: она с утра отстояла очередь, чтобы взять «то самое, что только по рецепту», а он… сидит в ресторане и выглядит человеком, у которого всё нормально с рецептом на жизнь.
— Кам… — Арсений кашлянул. — Ты… ты чего тут?
«Чего тут?» — мысленно повторила Камилла. Словно она залезла к нему в карман за мелочью, а не застала мужа в центре города в белой рубашке, которую она гладила вчера вечером, пока у них дома остывали макароны и на кухне тихо капал кран, как метроном семейного счастья.
— Зашла кофе взять, — сказала она вслух. — А тут ты. С мамой. Прямо на двоих.
Девушка напротив дернулась, как будто у неё в салате оказался не руккола, а гусеница. Она попыталась улыбнуться Камилле, но улыбка вышла из серии «я вообще случайно и сейчас исчезну, если вы моргнёте».
Арсений суетливо отодвинул стул, будто собирался встать и закрыть собой весь ресторан. Как шкафом накрыть.
— Это… коллега, — выпалил он. — Мы обсуждаем проект.
«Проект», конечно. Камилла даже почти уважение почувствовала: какая богатая фантазия у человека. Не «случайно встретились», не «поговорить надо было», а сразу — «проект». Осталось только добавить «социально значимый».
— Коллега, — повторила Камилла, глядя на его пальцы. Кольцо он не снял, нет. Значит, ещё не совсем в себя поверил. — А мама как? Температура спала?
Арсений моргнул. Так моргают, когда врут на автомате и внезапно понимают, что автомат заглох, а ручку дёргать поздно.
— Да… — протянул он. — Ей… лучше.
Камилла кивнула, как кивают в поликлинике, когда врач говорит: «А анализы у вас… интересные». То есть ничего хорошего, но раз уже сказали, надо дослушать.
— Ну, раз лучше, — сказала она, — тогда я пойду. А то лекарства тяжёлые, руки устают держать. Передашь маме привет?
Арсений уже встал.
— Камилла, подожди, — зашипел он. — Давай поговорим дома. Не здесь.
«Конечно не здесь», — подумала она. Здесь люди едят, а дома у них можно поесть мозг друг другу, не мешая окружающим.
— Дома, — согласилась Камилла. — Там и поговорим. Ты только не забудь: ты же у нас в командировке к маме. А то вдруг на работе кто спросит.
Она развернулась и пошла к выходу, стараясь держать спину прямо. Не потому что гордая — просто пакет с лекарствами реально тянул вниз, а падать на глазах у чужой глянцевой девушки Камилла не планировала.
На улице оказалось серо и мокро, как в тазике после мытья полов. Камилла дошла до остановки, и только там догнало чувство: не истерика, нет. Скорее раздражение, как от песка в ботинке. Мелочь, а шагать невозможно.
«Вот тебе и мать», — думала она. — «Я, значит, оплачиваю очередной чек в аптеке, а он оплачивает… ужин. И, похоже, не первый».
Дома её встретила тишина и кот, который считал, что все драмы в мире происходят исключительно вокруг миски. Камилла поставила лекарства на полку, разулась и пошла на кухню. Там стояла чашка Арсения с засохшим ободком кофе — как памятник семейной аккуратности. Рядом лежал список покупок, который она писала утром: «молоко, хлеб, батарейки, корм». И маленькая приписка его рукой: «не забудь пополнить карту, а то у меня минус».
Минус у него, подумала Камилла. А у меня — плюс опыт.
Она включила чайник и села за стол. Внутри было тихо, но это не та тишина, которая «всё хорошо». Это тишина, когда мозг выстраивает полочки и подписывает: «обман», «деньги», «себя не уважила», «надо решать».
Камилла открыла банковское приложение. Не потому что она «следит», а потому что у них, как у половины страны, общий быт держался на общей карте и вечном обещании «в следующем месяце выровняемся». Их ипотека не любила романтику: она любила график платежей и штрафы за просрочку.
Платёж по ипотеке — двадцать девять с копейками. Коммуналка — зимой ещё те цифры, будто они отапливали не двушку, а маленький аэропорт. Школа Лиды — кружки, сборы, «подарок учителю», «скинуться на шторы» и внезапные просьбы в родительском чате, где всегда есть человек, который пишет: «Я за!», но деньги переводит через неделю.
Камилла пролистала операции по карте Арсения — не из ревности, а из той бытовой осторожности, которая появляется, когда ты однажды просыпаешься и понимаешь: если он сейчас «минус», то твой «плюс» мгновенно станет «на потом».
И там, среди привычных «заправка», «кофе навынос», «маркетплейс», стояло оно — несколько платежей в ресторанах за последний месяц. Один, второй, третий. Не по две тысячи на бизнес-ланч, а прилично так. Плюс какие-то переводы на незнакомый номер. Небольшие, но регулярные, как капающий кран.
— Ну здравствуй, проект, — сказала Камилла коту. Кот моргнул: мол, проект мне не интересен, мне интересен корм.
Она наливала чай и думала о том, как смешно устроена жизнь: ты можешь прожить десять лет с человеком, делить с ним одеяло и кредит, а потом однажды увидеть его в ресторане — и он становится тебе как сосед по лестничной клетке, который шумит по ночам.
Арсений пришёл поздно. Без пакета, без цветов, без «прости». Зато с выражением лица «сейчас всё объясню, и ты сама поймёшь, что это ты не так поняла».
— Кам, — начал он осторожно. — Ты неправильно всё увидела.
Камилла повернула голову, не вставая со стула. Чай давно остыл, но она всё равно держала чашку, как маленькую дубинку для нервов.
— Конечно, — сказала она. — Я же слепая. Я увидела мужа. В ресторане. С женщиной. И подумала — о, наверное, он там маме компресс делает.
Арсений сел напротив, положил руки на стол. Руки у него были красивые, ухоженные. Он всегда любил выглядеть человеком, у которого всё под контролем, даже когда у него «минус».
— Это не женщина, — сказал он. — Это… Лера. У нас по работе важный разговор был.
— По работе, — повторила Камилла. — И поэтому ты сказал, что уехал к маме?
Арсений вдохнул. Видно было, как он в голове перебирает варианты: сказать правду, соврать иначе, обидеться, перевести стрелки, сделать вид, что это она «вечно подозрительная».
— Я не хотел тебя тревожить, — выдал он наконец. — У тебя и так… всё на нервах. И Лида… и ипотека…
Вот это он правильно вспомнил: ипотека — как общий родственник, которого никто не любит, но все обязаны кормить.
— Ты меня не хотел тревожить, — медленно сказала Камилла. — Поэтому тревожил меня ложью?
— Кам, ну что ты начинаешь? — раздражение у него прорвалось быстро, как кипяток из чайника без свистка. — Я же не изменяю тебе!
Камилла даже удивилась: как ловко он это произнёс. С такой уверенностью, будто измена — это только когда тебя с поличным в спальне ловят, а ресторан — это так, экскурсия.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда объясни мне переводы на номер. Тоже работа?
Арсений замер.
— Какие переводы?
— Вот эти, — Камилла развернула телефон экраном к нему. — Регулярные. Небольшие. Но милые. Как подписка на чужую жизнь.
Арсений посмотрел, и у него на лице появилось то выражение, которое обычно бывает у школьника, когда ему показывают дневник, а там «двойка», которую он «забыл».
— Это… я помогал, — сказал он.
— Кому? — спросила Камилла.
— Человеку, — буркнул он.
— Понятно, — кивнула Камилла. — Ты у нас добрый. Особенно за чужой счёт, да?
Он вспыхнул.
— За какой чужой? Я тоже зарабатываю!
— Зарабатываешь, — согласилась Камилла. — Только почему-то твоя зарплата исчезает так же быстро, как носки после стирки. А «минус» потом почему-то у меня.
Арсений встал и прошёлся по кухне. Открыл холодильник, посмотрел внутрь, как будто там могло лежать решение их брака рядом с контейнером гречки. Закрыл.
— Кам, давай без сцен, — сказал он. — Лида спит. Завтра разберёмся.
Камилла посмотрела на него и подумала: «Завтра» у Арсения — это слово, которым он прикрывал всё. «Завтра починю кран», «завтра поговорю с банком», «завтра займусь мамой». А потом наступало послезавтра, и всё оставалось на Камилле.
— Разберёмся, — повторила она. — Только давай так. С сегодняшнего дня — никаких «моих минусов» за твои проекты. Ты взрослый. Разбирайся сам.
Арсений резко повернулся.
— Это что, ультиматум?
— Это бухгалтерия, — спокойно сказала Камилла. — Знаешь, такая штука: если расход больше дохода, в какой-то момент ты либо перестаёшь покупать лишнее, либо идёшь банкротиться.
Он хотел что-то сказать, но промолчал. И ушёл в комнату, хлопнув дверью так, будто дверь была виновата.
Камилла сидела на кухне ещё долго. Её не тянуло плакать — ей хотелось спать и одновременно пересчитать жизнь. Это странное состояние, когда ты устала настолько, что даже обида становится ленивой.
На следующий день всё пошло как обычно, и именно это было особенно мерзко. Камилла отвела Лиду в школу, по дороге выслушала новости о том, кто кому что сказал на перемене и почему срочно нужны новые кроссовки «как у нормальных людей». Потом поехала на работу, где люди обсуждали скидки и планы на отпуск, словно у них у всех есть отпуск и скидки не на гречку, а на нормальные вещи.
В обед ей пришло сообщение от Арсения: «Не начинай. Вечером поговорим».
«Не начинай» — это у мужчин универсальная кнопка «замолчать женщину». Как пульт от телевизора: нажал — и надеешься, что проблема переключится на другой канал.
Вечером Арсений пришёл с видом человека, который весь день страдал. Камилла сразу поняла: страдал он не от совести, а от неудобства. Ему неудобно, что его поймали. А совесть — это, видимо, на другой карте, без доступа.
— Кам, — начал он мягче, чем вчера. — Я хочу, чтобы ты меня выслушала.
Камилла как раз мыла посуду. Пена, тарелки, вода — всё как всегда. Она подумала, что жизнь у женщины измеряется не годами, а количеством вымытых кружек.
— Говори, — сказала она, не оборачиваясь.
— Лера… она в сложной ситуации, — сказал Арсений. — Ей нужна была помощь. Там… долги.
Камилла выключила воду и повернулась. Вот оно. Сценарий «я спасатель», который обычно заканчивается тем, что спасатель сам тонет, но гордо.
— А ты у нас кто? МЧС? — спросила она. — И почему спасать надо именно в ресторане?
Арсений вздохнул, будто объяснял ребёнку, почему нельзя есть песок.
— Кам, мы встречались, чтобы обсудить… как лучше помочь. Она… она одна.
— А я, значит, не одна? — уточнила Камилла. — У меня ипотека, ребёнок, твой «минус» и твоя мама, которой ты якобы ездил мерить давление.
Арсений дернулся.
— Мама правда болела!
Камилла подняла пакет с лекарствами, который так и стоял на полке, и потрясла им в воздухе.
— Тогда почему ты там не был? — спросила она. — Почему я покупаю лекарства, а ты покупаешь ужины?
Он отводил взгляд. Это было хуже любых слов. Потому что взгляд — это то, что не умеет врать красиво.
— Я ездил к маме, — сказал он тихо. — Просто… не в тот день.
Камилла кивнула. Удивительно, как легко в голове складывается пазл: «мама» превращается в удобное прикрытие, как старая куртка, которую надевают, когда надо вынести мусор. И мусор — это, оказывается, не пакет, а правда.
Дальше начались мелкие стычки, которые на самом деле были не мелкими. Они спорили о деньгах так, будто деньги — это кто-то третий в браке, наглый и требовательный.
— Ты не имеешь права ограничивать меня, — говорил Арсений, когда Камилла перевела ипотечный платёж с общего счёта на свой и перестала пополнять его карту.
— А ты не имеешь права тратить наши деньги на чужие долги, — отвечала Камилла, параллельно вбивая в приложение суммы за коммуналку.
— Это не «чужие», — раздражался он. — Это… человеческая помощь.
— Человеческая помощь обычно не пахнет ресторанным счетом, — говорила Камилла. — Она пахнет аптекой, очередью и «у вас нет сдачи».
Арсений делал вид, что его оскорбили. Он мог бы сыграть в театре обиженных мужей — там, где женщины всё «пилят», а мужчины такие тонкие душой, что им надо срочно спасать Леру.
Один раз Камилла застала его на балконе, когда он говорил по телефону вполголоса.
— Да, я решу, — шептал он. — Не переживай. Я завтра переведу… да.
Камилла не стала устраивать сцену. Она просто зашла в комнату, открыла ноутбук и начала собирать документы по ипотеке. Её всегда успокаивало, когда бумажки встают в папки. В жизни папки редко спасают, но ощущение контроля дают.
Через пару дней ему позвонила его мама. Камилла услышала голос из кухни — тонкий, тревожный, с той особой интонацией, которая бывает у пожилых женщин: они всегда как будто извиняются за то, что существуют.
— Сень, ты приедешь? — спрашивала она. — Мне бы… в поликлинику, одной тяжело.
Арсений стоял у окна и мял в руках телефон.
— Мам, я занят, — говорил он. — Камилла может…
Камилла подняла брови. Вот так. «Камилла может». Камилла, как универсальная зарядка: подходит ко всем устройствам, даже к тем, которые её не ценят.
Она подошла и взяла у него телефон.
— Здравствуйте, — сказала она. — Я завтра к вам заеду. Запишу вас к врачу и вместе сходим.
На том конце повисла пауза, потом мама Арсения тихо сказала:
— Ой, доченька… спасибо.
Камилла выключила звонок и вернула телефон Арсению.
— Я не «может», — сказала она. — Я — человек. И у меня, между прочим, тоже есть предел.
Арсений молчал. Молчание у него было любимым ответом, когда ответить нечем.
На следующий день Камилла поехала к свекрови. Квартира была маленькая, аккуратная, как старый чемодан: много пережила, но держится. Свекровь встретила её в халате и с таким виноватым видом, будто она сама виновата, что сын вырос не тем.
— Камилла, проходи, — суетилась она. — Я чай поставлю. Только у меня печенье простое, не как вы любите.
Камилла подумала, что печенье — это вообще не проблема. Проблема — когда взрослый мужик врёт про мать.
Они сходили в поликлинику, отсидели очередь, выслушали врача, который говорил быстро и устало, как человек, который давно понял: здоровье — это роскошь, а не право. Потом вернулись домой, и свекровь вдруг сказала:
— Он… он в последнее время странный. Суетится. Деньги просил.
Камилла замерла.
— Просил? — переспросила она.
Свекровь опустила глаза.
— Да. Говорил, что на работе задержка, что ипотека, что вам тяжело. Я отдала, что было. Пенсию… и немного отложенное.
Камилла почувствовала, как внутри поднимается злость — не горячая, а ледяная. Та самая, которая не проходит за ночь.
— Сколько? — спросила она.
Свекровь назвала сумму. Не огромную, но для пенсионерки — как отрезать кусок от собственного спокойствия.
Камилла улыбнулась. Очень аккуратно, чтобы не напугать женщину.
— Понятно, — сказала она. — Спасибо, что сказали.
По дороге домой Камилла думала о том, как удобно Арсений устроился: одной женщине говорить про «больную мать», другой — про «тяжёлую ипотеку», третьей — про «сложную ситуацию». А по факту — сложная ситуация только у тех, кто ему верит.
Вечером она достала все выписки, распечатала операции, разложила по столу. Лида сидела рядом и делала уроки, время от времени вздыхая так, будто у неё ипотека на две жизни вперёд.
— Мам, а папа придёт? — спросила Лида.
— Придёт, — сказала Камилла. — У нас будет разговор.
Лида кивнула. Дети вообще всё понимают быстрее взрослых. Они только делают вид, что им интереснее мультики.
Арсений пришёл, увидел бумаги и сразу напрягся.
— Это что? — спросил он.
— Это твой проект, — сказала Камилла. — Садись.
Он сел, но не как человек, готовый к разговору, а как человек, которого вызвали «к директору» и он уже заранее считает, что директор — тиран.
Камилла говорила спокойно. Это было даже не «спокойствие», а состояние, когда ты внутри уже всё решила, и слова — просто оформление решения.
— Ты врал про мать, — сказала она. — Ты брал деньги у матери. Ты переводил деньги Лере. Ты тратил в ресторанах. И при этом у тебя «минус» и ты просишь меня пополнить карту.
Арсений хотел перебить, но Камилла подняла ладонь.
— Подожди, — сказала она. — Я ещё не закончила. Я не собираюсь выяснять, спал ты с ней или нет. Честно — мне уже всё равно. Мне важно другое: ты перестал быть партнёром. Ты стал расходной статьёй.
Арсений побагровел.
— Ты сейчас меня унижаешь, — сказал он.
— Нет, — ответила Камилла. — Я тебя описываю. Унижение — это когда я стою в аптеке и думаю, на что купить лекарства, а ты в это время обсуждаешь «помощь» в ресторане.
Он вскочил.
— Ты не понимаешь! — закричал он. — У людей бывают ситуации! Я хотел… я хотел выбраться! Я хотел почувствовать, что я живу, а не только плачу счета!
Камилла посмотрела на него и подумала: «Вот оно, настоящее». Он хотел жить. А она, значит, хотела — что? Правильно: платить счета, чтобы он мог «почувствовать».
— Отлично, — сказала она. — Выбирайся. Только без моего кошелька.
Арсений сделал шаг к ней.
— Ты что, выгоняешь меня?
Камилла взяла лист бумаги, который приготовила заранее, и протянула ему.
— Здесь список: сколько ты должен вернуть матери. И сколько ты должен на ипотеку за последние месяцы, потому что я закрывала платёж сама. С сегодняшнего дня мы делим бюджет. И если ты хочешь жить отдельно — живи. Но ипотека и Лида остаются.
Арсений прочитал, и у него на лице мелькнуло что-то новое. Не злость. Страх. Потому что цифры — это не разговоры. Цифры не боятся мужского «да ты что».
— Ты не можешь так, — прошептал он. — Мы же семья.
Камилла кивнула.
— Семья — это когда ты не врёшь про мать, — сказала она. — Семья — это когда ты не берёшь у неё деньги под предлогом «вам тяжело». Семья — это когда ты не прячешься за словом «проект», как подросток за капюшоном.
Арсений сел обратно. Он вдруг стал выглядеть усталым. Словно ему наконец показали зеркало, а он всю жизнь думал, что он там красавец.
— Лера… — начал он.
Камилла подняла руку.
— Не надо, — сказала она. — Я не хочу знать подробности твоей благотворительности. Я хочу знать одно: ты выбираешь быть мужем или свободным человеком с рестораном и проектами?
Арсений молчал. И в этом молчании было больше ответа, чем в любых оправданиях.
— Понятно, — сказала Камилла. — Тогда собирай вещи. Не сегодня ночью, не бегом. Спокойно. Завтра утром. Лиде скажешь сам. Без «мама тебя не понимает». Просто скажи: папа будет жить отдельно.
Арсений резко поднял голову.
— Ты думаешь, ты справишься? — спросил он с вызовом. — Ипотека, ребёнок… Ты же сама не потянешь.
Камилла улыбнулась. На этот раз — честно.
— Я уже тяну, — сказала она. — Просто раньше я тянула ещё и тебя. А это, знаешь, как тащить мешок картошки и одновременно объяснять мешку, что он — личность.
Лида вышла из комнаты. Стояла в дверях, в пижаме, с растрёпанными волосами.
— Вы опять ругаетесь? — спросила она.
Камилла почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но она удержалась. Не время для слёз. Слёзы — это роскошь, которую можно позволить себе потом, под душем, когда никто не видит.
— Мы разговариваем, — сказала Камилла. — Папа завтра уедет на какое-то время.
Лида посмотрела на Арсения. Он отвёл глаза.
— Ладно, — сказала Лида тихо. — Мне в школу рано.
И ушла. Так просто. Камилла поняла: дети вырастают не от возраста, а от взрослых проблем.
Ночью Камилла не спала. Она лежала и слушала, как Арсений ходит по квартире, открывает шкафы, перекладывает вещи. Он делал это демонстративно громко, как будто хотел, чтобы она пожалела. Но Камилла не жалела. Она думала о том, что сожаление — это чувство для тех, у кого есть запас прочности. У неё запас был только на ипотеку и на Лиду.
Утром Арсений ушёл. С сумкой, с курткой, с видом человека, которого не оценили. Он оставил ключи на тумбочке и сказал:
— Ты ещё пожалеешь.
Камилла кивнула.
— Может быть, — сказала она. — Но не сегодня. Сегодня у меня платёж по ипотеке.
Он хлопнул дверью. Камилла не стала прислушиваться к шагам на лестнице. Она пошла на кухню, поставила чайник и достала из шкафа крупу. Обычные вещи почему-то успокаивают лучше любых «разговоров по душам».
Через неделю Арсений написал: «Можно я заеду? Надо поговорить». Камилла прочитала и не ответила сразу. Она сначала проверила приложение банка: платёж прошёл, штрафов нет. Потом посмотрела на список расходов на месяц: школа, коммуналка, продукты. Потом открыла чат с мамой Арсения — да, они теперь переписывались, потому что свекровь внезапно поняла, что Камилла — не «жена сына», а просто нормальный человек, который не исчезает, когда тяжело.
Свекровь написала: «Камиллочка, он мне вернул часть. Я не знаю, что с ним. Наверное, возраст. Береги себя».
«Возраст», — усмехнулась Камилла. — «Да, возраст у него тяжёлый. Возраст ответственности».
Арсений всё-таки приехал. Стоял в прихожей, мял в руках пакет с фруктами, как школьник с букетом на первое сентября.
— Я всё понял, — сказал он.
Камилла прислонилась к косяку.
— Что именно? — спросила она.
Он вздохнул.
— Я погорячился. Лера… это было глупо. Я… я хотел почувствовать себя нужным.
Камилла кивнула.
— А дома ты кто был? — спросила она. — Мебель?
Арсений опустил голову.
— Я хочу вернуться, — сказал он. — Я буду платить. Я буду помогать.
Камилла посмотрела на него внимательно. Внутри не было ни триумфа, ни радости. Только усталое понимание: человек часто «понимает» ровно в тот момент, когда ему становится неудобно жить по-старому.
— Слушай, — сказала она. — Вернуться можно. Но не в ту жизнь, где ты говоришь «я у мамы», а сам ужинаешь в ресторане. Не в ту жизнь, где ты берёшь у матери деньги и делаешь вид, что это «на ипотеку». И не в ту, где я у тебя — банкомат и нянька.
Арсений поднял глаза.
— А в какую? — спросил он.
Камилла взяла пакет с фруктами и поставила на тумбочку. Фрукты были хорошими, дорогими. Значит, деньги на рестораны всё-таки водились. Просто тратились не туда.
— В такую, где у нас разные карты и общий план, — сказала она. — Где ты платишь свою долю вовремя. Где ты сам ездишь к маме и не перекладываешь её на меня. Где ты не требуешь доверия, а заслуживаешь его. И да, — добавила она, — где ты понимаешь, что «помогать Лере» ты можешь только из своих денег после всех обязательств.
Арсений молчал. Видно было, что ему хочется сказать: «Ты слишком жёсткая». Но он уже понял, что слово «жёсткая» в переводе с мужского иногда означает «неудобная».
— Я согласен, — сказал он наконец. — Дай мне шанс.
Камилла посмотрела в сторону комнаты Лиды. Там было тихо. Лида делала уроки и, наверное, притворялась, что ей всё равно, хотя дети никогда не «всё равно».
Камилла вдруг поймала себя на простой мысли: она не обязана быть железной. Но она обязана быть взрослой. Потому что если она не будет взрослой, взрослым придётся становиться Лиде. А этого Камилла не хотела.
— Хорошо, — сказала она. — Шанс будет. Но жить ты пока будешь отдельно. Месяц. Платишь свою часть. Помогаешь с Лидой. И без спектаклей. Потом посмотрим.
Арсений хотел возразить, но сдержался.
— Ладно, — выдохнул он. — Я понял.
Камилла кивнула. Она чувствовала странное облегчение: не потому, что он «исправился», а потому, что теперь правила были озвучены. А правила — это единственное, что в быту реально держит людей, когда чувства ведут себя как коммунальные службы: то работают, то нет.
Прошёл месяц. Арсений платил. Не идеально, но платил. Забирал Лиду на выходные, привозил обратно без пафоса, без обвинений. Свекрови позвонил сам, съездил с ней к врачу, потом отчитался Камилле коротким сообщением: «Сделали обследование. Всё нормально. Извини, что так было».
Камилла прочитала и подумала: «Вот это и есть взрослость». Не цветы и не клятвы. А когда ты берёшь ответственность без театра.
Про Леру он больше не говорил. Камилла тоже не спрашивала. Некоторые темы лучше не жевать, как старую жвачку: вкус всё равно не вернётся, а челюсть устанет.
Через два месяца Арсений снова попросился домой. Камилла не сказала «да» сразу. Она посмотрела на свою кухню, на чистую раковину, на список расходов, который теперь был аккуратно расписан по датам. Она поймала себя на том, что дома стало тише — не потому, что радостнее, а потому, что меньше хаоса.
— Я подумаю, — сказала Камилла. — И скажу.
Он кивнул. И ушёл без хлопка дверью.
Камилла осталась на кухне и улыбнулась — не победно, а устало. Ей вдруг стало смешно: как много в семейной жизни решают не «чувства», а то, кто оплачивает счета и кто умеет говорить правду. Любовь, конечно, штука красивая, но ипотека — штука честная. Она либо платится, либо нет.
Вечером Лида спросила:
— Мам, а вы с папой помирились?
Камилла подумала и ответила честно:
— Мы учимся жить нормально. Это не то же самое, что «помирились».
Лида кивнула, как взрослая, и пошла чистить зубы.
Камилла осталась одна и посмотрела в окно. Снег был серым, машины — грязными, жизнь — обычной. И именно это было хорошо: обычность означает, что тебя не трясёт. А если не трясёт — значит, ты стоишь на ногах.
Она налила себе чай и вдруг поймала мысль: справедливость в быту — это не когда все счастливы. Это когда никто не едет на твоей шее без билета.
