Катина мама, Нина Васильевна, была женщиной громкой, южной — родом с донских хуторов. Голос у неё был тёплый, как сдобное тесто, а слова сыпались, как семечки.
Она с детства учила Катю главному женскому правилу.
— Катюха, ты мне слухай сюда, — говорила Нина, сидя на кухне и ловко шинкуя капусту. — Свекровь — энто тебе не мать родная. Мама у тебя одна, вот она я, тут. А ты шо чужая баба — она и есть чужая. Чай как подпустишь — всё, пиши пропало. Влезет в душу в грязных сапогах и командовать начнёт.
Нина любила рассказывать страшилки про своих свекровей. Рассказывала смачно, с деталями.
— Моя мама, царствие ей небесное, Маруся, тихая была, как мышка, — заводила Нина свою любимую песню. — А свекровь ей попалась — ведьма, прости Господи. Баба Дуся. Утро, пять часов, темень ещё. А Дуся уже орёт с крыльца: «Манька! Вставай! Коровы недоены, мужики некормлены!» И мама вставала. И плакала. А дед твой молчал. Боялся он матерь свою.
Нина бросала нож, вытирала руки о передник и смотрела на Катю строго:
— А у меня? Зинаида Петровна, будь она неладна. Я к ним приехала молодая, красивая, туфли лаковые. А она глянула на меня, как на пустое место, и говорит: «Городская поди белоручка. На кой она нам?» И десять лет меня грызла. «Борщ не красный, полы не белые, сын худой». Я терпела-терпела, а потом плюнула, тебя в охапку — и ушла. Лучше одной, чем с такой змеёй подколодной.
Так что Катя выросла с чётким убеждением: свекровь — это враг. В лучшем случае — холодный наблюдатель. Называть её мамой — предательство по отношению к собственной матери.
Андрея Катя встретила в двадцать пять. Он был спокойным, надёжным, как стена. Работал инженером на северах, по вахтам мотался.
Когда он сделал предложение, Катя сразу выставила условие:
— Андрюш, я твою маму мамой звать не буду. По имени-отчеству — да. Уважать буду. Но мама у меня одна.
Андрей только улыбнулся:
— Да я вроде и не просил такого. Как скажешь, Катюш. Лишь бы ты счастлива была…
Со свекровью, Валентиной Ивановной, Катя познакомилась по видеосвязи. Женщина оказалась под стать сыну — немногословная, крупная, с лицом, на котором эмоции не читались вообще.
— Здравствуй, Екатерина.
— Здравствуйте, Валентина Ивановна.
— Андрея не обижай. Он у меня один.
— Не обижу.
— Ну и добро.
Всё. Ни улыбки, ни «как дела», ни «расскажи о себе» Катя выдохнула с облегчением…
— Мам, она сухая какая-то, — жаловалась она Нине по телефону.
— Во-во! — подхватывала Нина. — Я ж тебе говорила! Они все такие. Сначала молчат, присматриваются, а потом как ужалят! Ты, доча, дистанцию держи. Не подпускай близко.
И Катя держала…
Когда Катя забеременела, Андрей обрадовался безумно. Но работа есть работа. Его отправили на новый объект — глухая тайга, буровая, связи нет.
— Катюш, там спутниковый телефон только у начальника, — виновато говорил он, собирая рюкзак. — Я звонить не смогу. Но я вернусь к сроку. Ты ж в начале марта рожать должна? Я в феврале уже буду здесь.
Но жизнь планов не спрашивает.
Андрей уехал. Связь оборвалась. А через две недели, в середине января, у Кати начались преждевременные роды.
Она родила девочку, Алису. Маленькую, но крепкую.
Одна. Муж в тайге, не знает даже, что уже стал отцом. Мать — Нина Васильевна — на Дальнем Востоке, у сестры живет, ноги больные, из дома не выходит.
— Доча, ой ты ж горюшко моё! — причитала Нина в трубку. — Как же ты там одна-то? Я б прилетела, я б ползком приползла, да ноги ж мои проклятые, не держат совсем! Ты там держись, моя кровиночка.
— Я справлюсь, мам, — твердила Катя. — Я сильная.
Валентине Ивановне, свекрови, Катя отправила сухое смс: «Родила. Девочка. Всё нормально».
Ответ пришёл через час: «Поздравляю. Береги её».
И всё. Ни звонка, ни предложения помощи.
«Ну и пусть, — думала Катя, глотая слёзы обиды. — Нам подачки не нужны».
Катя вернулась домой с Алисой на руках. Лифт не работал. Она тащила сумки на пятый этаж, стиснув зубы…
Первые три дня она ещё держалась. А потом навалилось.
Алиса не спала. Вообще. У неё болел животик, она кричала круглые сутки. Катя носила её на руках, качала, пела, плакала вместе с ней.
Еду готовить времени не было. Катя грызла сушки, запивала водой из-под крана. В квартире нарастал хаос: гора пелёнок, немытая посуда, пыль.
А потом пришла болезнь.
На пятый день Катя проснулась от дикого озноба. Грудь горела огнём — мастит. Температура подскочила мгновенно — 39, 40.
Она лежала на кровати, в полубреду. Алиса плакала в кроватке. Катя пыталась встать, но ноги были ватными. Она сползла на пол, доползла до кроватки, сунула ребёнку бутылочку с водой (смесь развести сил не было).
Телефон звонил где-то на кухне. Один раз. Второй. Десятый.
Это звонила свекровь. И мама.
Но Катя не могла встать. Ей казалось, что она умирает.
В какой-то момент сознание помутилось. Она провалилась в тёмную, горячую яму.
Сколько она так пролежала — день? Два? Три? Она не знала. Помнила только плач ребёнка, который становился всё тише и тише, переходя в хр
Сквозь липкий, тяжёлый сон Катя услышала звук.
Настойчивый. Громкий.
Звонок в дверь. И стук. Кулаком.
— Катя! Открывай! Катя!!!
Голос был женский, но грубый, незнакомый.
Катя с трудом разлепила глаза. Алиса уже не плакала — только тихо всхлипывала во сне.
«Надо открыть. Там помощь», — мелькнула мысль.
Катя сползла с кровати. На четвереньках, цепляясь за стены, она поползла в прихожую. Каждое движение отдавалось болью во всём теле.
Доползла. Дотянулась до замка. Щёлкнула.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла Валентина Ивановна.
В расстёгнутом пуховике, шапка сбилась набок, лицо серое, страшное. В глазах — паника, которую Катя никогда раньше не видела.
— Живая… Господи… — выдохнула свекровь.
Катя хотела что-то сказать, но губы не слушались. Она просто покачнулась и начала падать.
Валентина Ивановна подхватила её — жёстко, сильно, не дав удариться об пол.
— Бог ты мой… Горячая как печка.
Всё померкло…
Катя очнулась от того, что ей в рот вливали что-то горькое.
Она лежала в своей постели. Чистой. Сухой.
Рядом, на стуле, сидела Валентина Ивановна. Она держала на руках Алису и кормила её из бутылочки.
— Очнулась? — спросила свекровь. Голос был ровный, как будто ничего не случилось. — Лежи. Скорая была. Укол сделали. Мастит у тебя запущенный, но резать не стали, антибиотики прописали.
Катя попыталась приподняться:
— Как вы… откуда…
— Молчи, сил набирайся, — оборвала её Валентина Ивановна. — Два дня ты трубку не брала. Андрей недоступен. Мать твоя мне весь телефон оборвала, воет белугой, что ты не отвечаешь. Я билет взяла — и сюда. Думала… — голос её дрогнул, всего на секунду, — думала, не успею.
Она поправила одеяло на Алисе.
— Ребёнок голодный был, обезвоженный. Ещё бы полдня — и в реанимацию. Сейчас поела, спит.
Катя отвернулась к стене и заплакала. Беззвучно. Слёзы текли по щекам, впитывались в подушку. Ей было стыдно, страшно и… как ни странно спокойно.
Впервые за месяц ей было спокойно.
Валентина Ивановна осталась.
Она не спрашивала, можно ли. Просто жила. Спала на сложенном втрое одеяле на кухне.
Катя восстанавливалась медленно. Неделю она вообще не вставала. Свекровь делала всё.
Она оказалась не «злой бабкой», как пугала Нина. Она была просто… молчаливой машиной заботы.
Валентина Ивановна вычистила квартиру до блеска. Перестирала горы белья. Готовила супы, каши, компоты.
— Ешь, — говорила она, ставя перед Катей тарелку. — Тебе восстановиться надо. Ты теперь мать. У тебя права болеть нет.
Катя ела. И молчала. Она всё ещё ждала подвоха. Ждала, когда свекровь скажет: «Довела ребёнка! Чуть не угробила! Плохая мать!»
Но Валентина Ивановна не говорила ни слова упрёка.
Только однажды, когда Катя уже начала ходить, она увидела, как свекровь сидит на кухне с Алисой на руках. Ребёнок спал, уткнувшись носом ей в плечо. Валентина Ивановна гладила её по спинке и шептала:
— Спи, маленькая. Спи. Мамка твоя дурная, гордая, чуть беды не наделала… Но ничего. Молодая просто, неопытная, не судить ее нам… Мы справились. Вытащили.
Катя тихо ушла в комнату, чтобы не разреветься.
Прошло два месяца. Андрей всё ещё не выходил на связь — тайга не отпускала.
Отношения со свекровью изменились. Лёд растаял.
Они вечерами сидели на кухне, пили чай. Валентина Ивановна оказалась простой, уставшей женщиной, которая всю жизнь тянула лямку — работа, дом, сын.
— Ты, Кать, не думай, что я каменная, — сказала она как-то вечером, глядя в окно. — Я просто знаю: слезами горю не поможешь. Делать надо.
— Спасибо вам, Валентина Ивановна, — тихо сказала Катя. — Если бы не вы…
— Будет тебе, — отмахнулась та. — Свои же люди.
Катя звонила маме, Нине.
— Мам, она… она нормальная. Она всё делает. Она меня спасла.
Нина на том конце провода вздыхала:
— Ну, слава Богу, доча. Слава Богу. Видать, ошиблась я. Бывают, значит, и такие. Золотая она у тебя баба, хоть и молчунья. Ты её береги.
Перелом случился, когда Алисе исполнилось три месяца.
Валентина Ивановна заболела. Простыла где-то, слегла с температурой.
Катя испугалась. Теперь была её очередь.
Она бегала в аптеку, заваривала чай с малиной, меняла свекрови компрессы на лбу.
Ночью Валентина Ивановна металась в жару, бредила. Катя сидела рядом, держала её за руку.
— Андрюшенька… сынок… шапку надень… — шептала свекровь.
Катя гладила её сухую, горячую руку и плакала.
— Потерпите… потерпите, чуть-чуть…
К утру жар спал. Валентина Ивановна открыла глаза, слабо улыбнулась:
— Ты чего не спишь, Катя?
Катя поправила ей одеяло:
— Я, мам, боялась за тебя…
МАМ…
Слово вылетело само. Легко. Естественно. Как будто всегда там было.
Валентина Ивановна замерла. Её глаза, всегда такие строгие, вдруг наполнились слезами. Она отвернулась к стене, плечи её дрогнули.
— Я тебе не мать и никогда ей не буду, не я тебя рожала, но… спасибо, дочка, — прошептала она глухо…
Андрей вернулся через неделю. Худой, бородатый, пропахший тайгой.
Он влетел в квартиру, бросил рюкзак, схватил Катю, закружил. Потом увидел мать, которая вышла из кухни с Алисой на руках.
Он застыл. Переводил взгляд с жены на мать.
— Вы… вы вместе?
Катя улыбнулась, подошла к свекрови, обняла её за плечи:
— Конечно вместе, Андрюш. Мама нам помогала. Без неё мы бы пропали.
Андрей осел на пуфик, закрыл лицо руками. Плечи его тряслись.
— Господи… я там с ума сходил… думал, как вы тут… связи нет…Ни одной вахты больше! Никогда!
Валентина Ивановна подошла к нему, положила руку на голову — тяжёлую, ласковую руку:
— Ну всё, всё. Вернулся. Живы мы. Здоровы. Иди мойся, отец. Дочь ждёт.
Вечером, когда все уснули, Катя позвонила Нине.
— Мам, Андрей вернулся. Всё хорошо.
— Ну и слава Тебе, Господи! — заголосила Нина. — Ой, радость-то какая! А свекровь шо?
— Она спит, мам. Устала.
— Пусть спит, — тепло сказала Нина. — Ты ей, Катюха, от меня поклон передай. В пояс. Скажи: Нина благодарит, что дочь спасла. И скажи… скажи, что она настоящая мать.
— Я уже сказала, мам. Я её мамой назвала.
Нина помолчала, шмыгнула носом.
— И правильно, доча. И правильно. За дело. Такую и мамой назвать не грех. Заслужила.
Катя положила телефон, посмотрела в окно. Там, в темноте, падал снег. А дома было тепло. И пахло пирогами, которые испекла её вторая мама…
