На полке в ванной стояли два одинаковых тюбика, зеленых, с ромашкой на этикетке. Один я купила себе в прошлый четверг за двести восемьдесят три рубля. Второй муж подарил на Восьмое марта.
Я стояла, смотрела на них и не могла понять, чего больше хочется: рассмеяться или заплакать. Выбрала третье: рассказать. Не подруге, не маме, не в комментарии под чужим постом.
Просто рассказать, и пусть кто-нибудь скажет мне, что я не сошла с ума.
Мужа зовут Артем, мне тридцать семь, ему тридцать девять, женаты мы одиннадцать лет. За одиннадцать лет можно выучить язык, вырастить ребенка до пятого класса или привыкнуть к человеку настолько, что перестаешь его замечать.
Мы, кажется, пошли по третьему пути.
Артем не плохой человек, надо это сказать сразу. Не гуляет, носки в стирку кладет. Зарабатывает меньше меня, я финансовый аналитик в строительной компании, он менеджер по вентиляционному оборудованию. Деньги наши идут в общий котел: ипотека, детский сад для Кирюши, коммуналка, продукты. Денег, если честно, хватает.
Не шикуем, но и не голодаем. Просто я привыкла вычеркивать себя из списка покупок, и на меня из этого котла остается немного.
Духи себе я не покупала три года. Хотелось, ей-богу, до дрожи в пальцах, когда проходила мимо витрины и чувствовала чей-то чужой, вкусный, дорогой шлейф. Но каждый раз думала: «Кирюше нужны ботинки на осень». И проходила мимо.
А свекрови Артем дарил духи каждый год. Каждый. Год.
Свекровь мою зовут Роза Тимуровна. Она вырастила Артема и Веронику одна, без мужа. Работала на двух работах, чертила что-то до полуночи на домашних заказах. Артем вырос с убеждением, что маме полагается лучшее. Всегда.
И я понимала. Женщина одна, пенсия не ахти.
Веронике, его сестре, тридцать два года. Год назад она развелась, и Артем взял над ней шефство: то денег подкинет, то подарок подарит на праздник с размахом. Веронике ведь «и так тяжело», «она же одна».
А я? У меня муж. Который дарит мне крем за двести восемьдесят три рубля.
Восьмое марта выпало на субботу. Кирюша с утра слепил мне на бумаге открытку из пластилина, кривую, с отпечатком пальца в углу и надписью «МАМАЧКЕ» красным фломастером. В подготовительной группе их как раз учили писать печатными буквами. Я эту открытку приклеила на холодильник и до сих пор не могу на нее смотреть без улыбки. Вот это, между прочим, настоящий подарок.
Артем с утра ходил довольный, бродил из гостиной на кухню с видом человека, который провернул великую операцию. На столе стояли три бумажных подарочных пакета с ручками-веревочками: большой, средний и совсем маленький.
– Это маме отвезу, – Артем кивнул на большой. – Это Вероничке. А это тебе. И протянул мне тот, что поменьше.
Я взяла, улыбнулась, потому что ну праздник, ну подарок. Развязала ленточку, заглянула внутрь. Зеленая коробка с ромашкой. Крем для рук, крем для лица и молочко для тела.
– Нравится? – Артем смотрел на меня с таким лицом, будто ждал аплодисментов.
– Спасибо. Очень мило.
Кажется, я даже улыбнулась. Или мне кажется, что улыбнулась, а на самом деле губы дернулись и замерли.
Артем подхватил два оставшихся пакета, натянул куртку и уехал сначала к маме, потом к Вероничке.
– Заодно масло поменяю, – бросил он с порога.
Через час он перезвонил сказать, что добрался, а фоном уже звучал голос Розы Тимуровны, громкий, счастливый:
– Артемушка! Золотой мой! Такой набор! Я такие даже смотреть боялась! Спасибо, сынок!
Я слышала, как он отвечает, довольный, счастливый. Победитель. А я отвечала ему на какой-то бытовой вопрос, мыла посуду и терла тарелки слишком сильно, до скрипа, хотя они давно были чистые.
Артем вернулся к обеду, он сиял. Потом я открыла телефон и зашла в сторис.
Вероника выложила там фотографию набора в черной лаковой коробке, перевязанной атласной лентой. Подпись с тремя сердечками и словом «Братик». Я закрыла телефон.
Вечером я обнаружила торчащий в кармане куртки Артема край бумажной ленты. Я потянула, не думая, как вытаскиваешь нитку с рукава. Чек. Две позиции: на восемь тысяч семьсот и на шесть тысяч двести.
Из пятнадцати тысяч на меня было потрачено двести восемьдесят три рубля. Меньше двух процентов. Я финансовый аналитик, мне не нужен калькулятор.
Сложила чек обратно, трубочкой, сунула в карман куртки. Пальцы плохо слушались, как от холода, хотя в квартире было тепло.
Кирюша уснул в девять. Артем сидел на кухне с телефоном и кружкой, расслабленный, как человек, у которого все хорошо. Я крутила в руках солонку в образе кота.
– Артем. Сколько ты потратил на подарок маме?
Он поднял голову.
– Какая разница? Это маме. Она заслуживает.
– А мне? – спросила я, и голос прозвучал тише, чем хотелось. – Мне ты купил крем за двести восемьдесят три рубля?
Артем отставил кружку не спеша, с таким нарочитым спокойствием, от которого хочется кричать.
– Ася, ну… ты же таким пользуешься. Я учел это. Я же не наугад купил, я знаю, что ты любишь.
– Я таким пользуюсь, потому что ни на что другое не остается. Это не значит, что люблю. Я просто экономлю на себе всегда. А ты экономишь на мне.
Лицо его изменилось, появилась не обида, а скорее непонимание, полное и искреннее, будто я заговорила на чужом языке.
– Я подарил всем троим! Маме то, что она любит. Вероничке то, что она любит. Тебе то, что ты покупаешь!
– Маме за восемь тысяч. Вероничке за шесть. Мне за двести восемьдесят три.
– Откуда ты… – он осекся.
Чек в куртке. Даже не спрятал, потому что и в голову не пришло, что тут есть что прятать.
Секунду никто ничего не говорил, и я думала: вот сейчас. Вот сейчас он скажет что-нибудь. Не «прости», а хотя бы «я не подумал». Любые два слова, в которых есть «я» и «виноват» рядом.
Артем потер шею, посмотрел в стену и сказал:
– Ася. Ну ты же понимаешь, что мама одна. Вероничка одна. А у тебя я есть. Зачем тебе дорогие подарки, если я каждый день рядом? Ну серьезно?
Я перестала его слышать. Не потому, что он замолчал, мне больше нечего было ждать. Как когда выключают музыку и слышишь, что за окном давно идет дождь. Он не скупился и не жадничал, в этом-то и было самое обидное.
В его голове существовала стройная, логичная система: те, кому плохо, получают утешение. А той, кому «хорошо», утешение не положено. Он рядом, значит, мне хорошо. Значит, хватит и ромашки.
Для него это не иерархия. Для него это арифметика заботы, и в этой арифметике я стою в графе «обеспечена».
– А если бы я ушла? – спросила я, пока еще не понимая зачем. – Тогда я тоже заслужила бы набор за восемь тысяч?
Слова вылетели раньше, чем я их обдумала. Захотелось поймать их, но было поздно.
Артем посмотрел на меня так, будто бы я не смешно пошутила. Встал, задвинул табуретку, поставил кружку в раковину и ушел в спальню. Я осталась с солонкой-котом в руках. Кот как будто смотрел на меня.
«Ну и чего ты добилась?» – казалось, спрашивал он.
Он почти не разговаривал со мной два дня. Не демонстративно, Артем не умеет демонстративно. Просто «да», «нет», «нормально» и взгляд в телефон за ужином.
На третий день я попыталась поговорить спокойно, без чеков и цифр.
– Артем, я не прошу дорогих подарков. Я прошу, чтобы я не была на последнем месте.
Он посмотрел на меня и сказал:
– Тебе вечно все не так.
Пять слов. Вот так. Для него это вовсе не жадность. Для него это просто «ну а что такого?»
Мама для него святое, сестру жалко. А жена… ну ты же рядом, никуда не денешься. Вот это «никуда не денешься» – самое страшное, что я поняла за одиннадцать лет.
Осознание пришло не сразу. Оно пришло в среду, в очереди к кассе в обычном магазине.
Передо мной стояла женщина примерно моих лет, в пальто цвета молочного шоколада. В корзине у нее лежали продукты, а сверху, прямо на пачке макарон, баночка крема. Не зеленая с ромашкой, нет.
Я смотрела и не могла оторваться. И ведь никто не просил. Артем не говорил: «Не покупай себе духи». Он вообще ничего не говорил, в этом-то и вся штука. Я сама решила, что обойдусь. Сама поставила себя в конец списка и приучила к этому всех вокруг.
Артем не экономил на мне нарочно. Он просто усвоил то, что я ему показала: на Асю можно не тратиться, Ася обойдется.
В субботу я зашла в магазин. Не мимо проходила, а специально свернула, хотя убеждала себя, что случайно.
Стояла перед витриной с кремами минут десять. Не с теми, что за двести восемьдесят три, а с другими, за тысячу двести. Обычный крем для лица, ничего роскошного. Просто нормальный, в нормальной баночке, с запахом чуть терпким, травяным, взрослым. Взяла с полки, подержала в руках и поставила обратно, а потом снова взяла.
Подошла к кассе и заплатила. Не позвонила Артему, не прикинула, хватит ли на коммуналку. Приложила карточку к терминалу, услышала «одобрено» и выдохнула так, будто задерживала воздух несколько лет.
Тысяча двести рублей, смешная сумма, меньше, чем Артем тратит на бензин за неделю. Первые деньги на себя без оглядки.
Дома я поставила баночку на полку в ванной комнате рядом с двумя зелеными тюбиками.
Теперь их там три: мой старый, «подарочный» и новый.
Артем не заметил. Или заметил, но не сказал.
Я не ушла. Не собрала вещи, не поставила ультиматум. Может, стоило, может, я трусиха и через полгода буду жалеть. Но в ту субботу, когда я стояла в ванной комнате и смотрела на три тюбика, мне стало спокойно, как не бывало давно. Не счастье, скорее начало чего-то, чему я пока не знала названия.
Крем, кстати, оказался хороший. Пахнет лавандой и чуть-чуть лимоном, впитывается за минуту.
Мелочь? Наверное. Но с этой мелочи что-то началось. Что именно, пока не знаю. Может, научусь говорить «я тоже хочу», может, перестану считать, заслужила ли.
Два тюбика с ромашкой по-прежнему стоят на полке. Я их не выбросила, пользуюсь, для рук это отличный крем, тут Артем не ошибся. Я потратила свои деньги на себя и довольна. А может, стоило «раскошелить» мужа?
