Почему сожительница Афони терпела его два года: тому были веские причины, объясняю просто

Осень 1975-го года выдалась в Москве промозглой и серой. Именно в этот октябрь, когда страна еще не успела отойти от летней жары, на экраны вышел культовый фильм Георгия Данелии «Афоня».

Картина, задуманная как легкая комедия о непутевом сантехнике-пьянице, внезапно обнажила гнойник, о котором в приличном советском обществе говорить было не принято. В самом начале ленты, в грязной пивной, где плавает сизый дым и звенят кружки, судьба сводит проходимца Афанасия Борщова с добряком Колей.

Но настоящий шок ждал зрителя чуть позже, когда эта сомнительная компания завалилась в холостяцкую берлогу Борщова. На пороге их встречала Тамара в исполнении блистательной Нины Руслановой. В советском кинопрокате у нее не было фамилии, но в монтажных листах и описаниях картины она значится именно так. Тамара. Эффектная, холеная блондинка в модном платье с этническим орнаментом, с безупречной, но уставшей укладкой.

Она смотрела на пьяную процессию с такой смесью брезгливости и затравленной надежды, что зал замирал. Как эта женщина, явно следящая за собой и привыкшая к комфорту, оказалась в эпицентре этого бытового апокалипсиса? И главное — почему она терпела этот кромешный ад целых два года?

Геометрия разрухи

Чтобы понять истинный масштаб трагедии Тамары, нужно в деталях рассмотреть декорации её личного ада. Квартира Афанасия — это не просто неустроенность, это акт вандализма против собственного достоинства. Стены, покрытые пожелтевшими обоями в убогий цветочек, хранят на себе жирные отпечатки ладоней — следы пьяных танцев и бессознательных падений. Выключатели вокруг заросли липким слоем грязи, который не брала ни одна тряпка.

Календарь за тысяча девятьсот семьдесят четвертый год, намертво прикнопленный к стене, был не просто прошлогодним — он был порван, исчеркан, его использовали как черновик для записи долгов. Мебель кричала о нищете. Диван с вылезшими пружинами и чудовищной дырой на подлокотнике, откуда торчала пожелтевшая вата. Облезлая табуретка на трех ножках, под которую для равновесия подкладывали томик Чехова. Грязный матрас на полу, служивший постелью.

Из приличного в комнате был лишь круглый стол, но и тот предавал хозяйку: если положить на край руку, столешница предательски кренилась, грозя обрушить граненые стаканы на пол. Это была не квартира, а склеп несбывшихся надежд, где даже воздух казался тяжелым от застарелого перегара и сырости.

Боль советской надежды

Чтобы понять логику Тамары, нужно мысленно перенестись в ту эпоху, где развод считался личным поражением женщины, а иногда и уголовно наказуемым деянием для её репутации. В середине семидесятых быть одинокой считалось неприличным, почти антисоциальным. Мужик должен был быть в доме. Любой. Пьющий, ленивый, инфантильный — это были вторичные детали. Главное, чтобы в графе «семейное положение» не зияла пугающая пустота.

Тамаре, по косвенным признакам — ухоженности, манере держаться, этностилю в одежде, который требовал импортных журналов и связей, — было около двадцати восьми. В советской системе координат 1975-го года это был критический возраст. Еще пара лет, и в отделе кадров её бы жалели, а соседки по лестничной клетке начали бы шить ей ярлык «пустоцвет».

Она отчаянно хотела «как у людей». Свадьба в недорогом, но нарядном ЗАГСе, покупка румынской стенки в кредит, коляска у подъезда, детский сад. Ради этой стандартной картинки будущего Тамара была готова чистить эти некрашеные батареи и штопать драные обои.

Общество предписывало женщине быть спасательницей. Возьми на поруки, перевоспитай, перекуй. Эта установка вбивалась из каждого репродуктора. Считалось, что если мужик спился и оскотинился, значит, жена — плохая хозяйка, не смогла создать тыл. Тамара, связавшись с Борщовым в семьдесят третьем году, приняла этот негласный общественный контракт. Она верила в чудодейственную силу борща и женской ласки. Она была воспитана в духе советского смиренномудрия: терпи, унижайся, забей на себя, но сохрани ячейку общества.

Экономика долготерпения

В Советском Союзе семидесятых годов и существовала парадоксальная каста — пьющие пролетарии с золотыми руками. Афанасий Борщов был именно таким. Несмотря на маргинальный облик, он был высококлассным специалистом. В условиях тотального дефицита мастер, способный быстро и качественно починить любую сантехнику, ценился на вес золота.

Афоня не просто работал в ЖЭКе. Он был «халтурщиком» высшей пробы. За частный вызов, сделанный в обход кассы, он брал огромные по тем временам деньги — четвертной (25 рублей), что составляло половину оклада инженера. Начальник ЖЭКа Вострякова в фильме прямо говорит, что на Борщова «жалоб от жильцов нет — работает как зверь». Тамара, будучи женщиной практичной, прекрасно понимала реальную стоимость его навыков и видела в нем не просто пьяницу, а неучтенный финансовый ресурс.

Два года, которые она провела с ним, были холодным расчетом. Тамара строила вполне логичную модель: если отрезать Афоню от собутыльников и взять кассу в свои руки, его огромный, но хаотичный доход превратит их жизнь в сказку. Она была готова спать на грязном матрасе и дышать сивухой ради будущей югославской стенки, финской сантехники и статуса жены уважаемого человека с «золотыми руками». В ее логике мужчина, который хорошо получает, имеет право на слабости. Пьющий, но добытчик — это был понятный социальный контракт.

Тамара ушла только тогда, когда осознала страшную вещь: Афоня неуправляем. Его золотые руки обслуживали пивные ларьки, а не их будущее. Когда она поняла, что ее двухлетняя инвестиция никогда не окупится, она забрала ключи и закрыла за собой дверь.

Личный мартиролог

Автор этих строк не понаслышке знает цену такого женского советского долготерпения. Примерно в тот самый год выхода картины, в 1975-го, мы жили в старой коммуналке на Сретенке. Соседями были бездетные Михаил и Мария. Ему было сорок два, ей — тридцать девять. Он надирался до зеленых чертей с пугающей регулярностью, тратя на это всю зарплату фрезеровщика. До дома он не доходил, закон всемирного тяготения одолевал его ровно на полпути между «Гастрономом» и подъездом.

Я до сих пор помню, как соседки, шедшие с вечерней смены, стучали к ним в стену: «Маш, там твой валяется у котельной, в лужу лег». Маша, тихая женщина с вечно скорбно опущенными уголками губ, молча одевалась. Она шла под ледяной дождь, вытаскивала своего Мишу из грязи, обделавшегося и жутко вонявшего сивухой. На своем горбу, кряхтя, она тащила эти сто килограммов безвольной плоти на третий этаж. Мыла, переодевала в чистое, укладывала на скрипучую кровать.

И так они прожили до его смерти. Ничего светлого в жизни Маши не было. Она терпела. На вопрос «почему?» она всегда отвечала одной и той же фразой, от которой у меня до сих пор мороз по коже:

— Он без меня пропадет…

Знал я и другую семью. Муж квасил как одержимый, почти каждый день, но деньги у него водились. Жена не просто укладывала его спать. Наутро, с сизыми кругами под глазами, она наливала ему «дозу» опохмелиться, потому что боялась белой горячки. Вся её жизнь была сплошным унизительным марафоном: впустила, раздела, спать уложила, дала водки. Почему не разводилась? Всё то же:

— Он без меня сгинет…

В конечном итоге она начала пить вместе с ним — «чтобы ему меньше досталось». А потом он умер от цирроза в пятьдесят один год, а она осталась одна — никому не нужная, спившаяся женщина с полностью разрушенным здоровьем.

Два года в тщетном ожидании чуда

Возвращаемся к нашей Тамаре. Она зашла в квартиру Афони с собственными ключами. Она была здесь не первый и не десятый раз. Она видела эти ободранные углы, этот календарь мертвого года, этот матрас. Она знала, что Афанасий — не просто любитель заложить за воротник, а идейный тунеядец, готовый променять ремонт на вокзале за трешку.

Почему же она оставалась? Потому что Тамара искренне верила в миф о том, что «при хорошей женщине и самый пропащий мужчина может стать человеком». Она была уверена, что её любви хватит на двоих. Что если она родит ему сына, отцовский инстинкт победит зеленого змия. Что если она купит новые шторы и сварит правильный суп, в нем проснется совесть.

Она потратила на этот морок два года своей молодости — с 1973-го по 1975-й Два года жизни, которые никто не вернет. Она ждала того самого дня, когда Афоня, посмотрев на свои грязные руки, вдруг осознает глубину своего падения, упадет на колени и скажет:

— Спасибо, Тома, ты сделала меня человеком…

Но такие люди, как Борщов, не меняются. Чем больше с ними нянчатся, тем наглее они становятся. Они воспринимают заботу не как дар, а как должное обслуживание.

Момент прозрения

Тамара ушла. В фильме это остается за кадром, но мы видим финал. Тамара не стала гробить себя. Она не превратилась в сгорбленную старуху в сорок лет, которая тащит на себе пьяное тело. Она сбежала.

И я абсолютно уверен, что нашлись те, кто её осудил. Советские кумушки на лавочках наверняка шипели:

— Бросила человека в трудную минуту! Нехорошо! Стерпится — слюбится.

Но Тамара выбрала себя. Это был акт невиданного для того времени эгоизма и самосохранения. Она поняла то, чего не понимали миллионы советских Маш: спасать можно того, кто хочет спастись. Афанасий Борщов тонуть любил. Он чувствовал себя в этом клоповнике абсолютно счастливым, пока там была бесплатная прислуга…

Оцените статью
Почему сожительница Афони терпела его два года: тому были веские причины, объясняю просто
«Москва слезам не верит» и Гоша, которому стыдно быть слесарем