Лена была человеком негромким. Не тихим — именно негромким. Разница существенная: тихие люди боятся, а негромкие просто не видят смысла кричать там, где можно сказать спокойно. Коллеги на работе уважали её за это. Подруги иногда завидовали. Коля первые годы брака считал это достоинством, потом начал принимать как должное, и в конце концов, по всей видимости, перестал замечать вовсе.
Поэтому когда она всё-таки закричала — это было как гром в ясный день. Даже кот Василий, флегматичное существо, которое за семь лет жизни выработало философское отношение ко всему на свете, спрыгнул с дивана и убежал на кухню.
Но до этого крика было ещё несколько часов. И отпуск. И возвращение. И разговор, который Лена не забудет до конца жизни.
Они собирались в отпуск долго и с удовольствием — так, как собираются люди, которые давно не позволяли себе ничего подобного. Лена выбирала отель, Коля занимался билетами, оба обсуждали, что брать, спорили о том, нужна ли аптечка с таким количеством лекарств, смеялись. В эти несколько недель подготовки они были похожи на себя прежних — на тех двоих, которые познакомились на чьей-то вечеринке, проговорили до утра и потом не могли расстаться.
Единственным источником беспокойства был Василий.
Кот был Ленин — в том смысле, что появился ещё до Коли, жил по Лениным правилам и Лену любил с той преданной серьёзностью, с какой некоторые коты умеют любить одного человека. К Коле он относился нейтрально: не шипел, не убегал, иногда даже позволял почесать за ухом. Но именно что позволял — как одолжение.
Оставлять Василия одного на такой срок было немыслимо. И Коля сам предложил:
— Оставим маме. Она любит животных.
Лена немного удивилась — Нина Павловна никогда особенно не умилялась Василию, когда бывала у них, — но возражать не стала. Свекровь была женщиной выдержанной, правильной, умела держать дистанцию так искусно, что Лена никогда не понимала до конца: это уважение или холодность. Семь лет они существовали в состоянии вооружённого нейтралитета — вежливого, безупречного, абсолютно непробиваемого.
Коля позвонил матери. Та согласилась легко, почти сразу. Лена уже начала представлять, как Нина Павловна кормит Василия по расписанию и, возможно, даже немного к нему привяжется, — как вдруг через несколько дней выяснилось, что планы изменились.
— Мама говорит, что лучше она будет приезжать сюда, — сказал Коля, не поднимая глаз от телефона. — Кормить его здесь.
— Почему?
— У неё, оказывается, аллергия на кошек.
Лена помолчала.
— Аллергия? — переспросила она.
— Ну да.
— Нина Павловна сколько раз была у нас. Василий всегда здесь. Никакой аллергии.
— Может, не так сильно проявлялась. Мало ли. — Коля наконец поднял глаза, и в них было что-то просящее. — Лен, какая разница? Она будет приезжать, кормить, смотреть. Кот под присмотром, все довольны.
— Ездить далеко.
— Она сама предложила. Не хочет нас обременять.
Лена смотрела на него ещё секунду, потом отвернулась к окну. За окном был обычный двор — качели, скамейки, тополь, который каждое лето засыпал всё пухом. Ничего особенного.
Странно, — подумала она. Просто странно, и всё. Ехать так далеко каждый день, когда можно было просто взять кота к себе. Аллергия, которой никогда не было. Коля, который согласился слишком легко.
Но она не стала спорить. Не тот момент — они собирались в отпуск, впереди было море и две недели без будильника. Не стоило начинать с выяснения отношений.
— Хорошо, — сказала Лена. — Пусть приезжает.
Камеры они поставили по её инициативе — не из недоверия к свекрови, а просто потому, что Лена была именно таким человеком: она хотела видеть, что Василий в порядке. Коля немного поворчал, что это лишнее, но в итоге помог установить. Приложение на телефоне показывало картинку в реальном времени, можно было отматывать назад.
В первые дни отпуска Лена заглядывала в приложение каждое утро: вот Василий спит на своём любимом кресле, вот Нина Павловна входит в прихожую, ставит сумку, идёт на кухню. Всё спокойно, всё как надо. Потом море затягивало, дни становились длиннее и беззаботнее, и Лена смотрела всё реже.
Отпуск был хорошим. Таким, после которого чувствуешь, что жизнь прекрасна, несмотря ни на что. Они с Колей снова разговаривали подолгу, как раньше. Он был внимателен, смешил её, однажды они проспали завтрак и смеялись над этим как дети. Лена думала: вот видишь, всё хорошо. Просто нужно было выдохнуть.
К Нине Павловне заехали прямо с вокзала — забрать ключи, поблагодарить.
Дверь открылась, и Лена сразу что-то почувствовала.
Нина Павловна была такой же, как всегда: причёсана, прямая спина, лёгкая улыбка. Пригласила войти, предложила чай. Всё правильно, всё как положено. Но что-то было не так.
Лена умела замечать такие вещи. Не умом — скорее каким-то внутренним барометром, который срабатывал на перемену давления раньше, чем успеваешь осознать причину. Нина Павловна смотрела на неё иначе. Не враждебно — это было бы проще. Иначе. С тем особым выражением, которое бывает у людей, когда они знают о тебе что-то, чего ты сам ещё не знаешь, и это знание делает их немного выше.
Лена попросила показать, где туалет — хотя прекрасно знала, где он находится, просто хотела выйти из комнаты на минуту, собраться.
Уходя, она слышала, как Нина Павловна заговорила с Колей — негромко, быстро, с интонацией человека, который давно ждёт возможности сказать важное. Коля что-то отвечал — тихо, почти неразличимо.
Когда Лена вернулась, разговор оборвался. Нина Павловна сидела с чашкой чая и видом человека, который только что говорил о погоде. Коля смотрел в окно. На лице у него было то выражение, которое Лена хорошо знала: так он выглядел, когда хотел, чтобы всё само как-нибудь рассосалось.
Они пили чай. Говорили ни о чём. Нина Павловна спрашива про отпуск — Лена отвечала, Коля кивал. Потом они попрощались, вышли, сели в такси.
Всю дорогу домой Коля молчал и смотрел в окно.
Василий встретил их в прихожей с видом оскорблённого достоинства: долго отсутствовали, объяснений не предоставили, реабилитация возможна, но не гарантирована. Лена подхватила его на руки, зарылась лицом в густую шерсть. Кот немного подождал для вида, потом сдался и замурлыкал.
Она прошла в спальню поставить сумку.
И остановилась.
Всё было на месте. Покрывало лежало ровно. Подушки — там, где должны. Шторы задёрнуты, как они и оставили. Но что-то было не так.
Лена медленно огляделась.
Флакон духов на туалетном столике стоял не так. Совсем чуть-чуть — сантиметра на два левее, чем должен. Она всегда ставила его этикеткой к зеркалу. Сейчас этикетка смотрела в сторону.
Она подошла к шкафу. Открыла створку. Вещи висели правильно, но — она чувствовала, знала, — их трогали. Верхний ящик был задвинут плотнее, чем она оставляла. Она никогда не задвигала его до конца, потому что он потом туго открывался.
Нижний ящик.
Она присела на корточки и выдвинула его.
Внутри всё было перебрано. Аккуратно, почти незаметно — но перебрано. Сложено обратно, но не так. Не её руками.
Там лежало бельё.
То, которое Коля подарил ей несколько месяцев назад. Красивое, откровенное, тонкое как дым — совсем не то, что она обычно носила. Она немного смутилась тогда, получая подарок, но Коля смотрел с такой надеждой, что она сказала: ладно, буду надевать. Ради него. Это было их — только их, никого больше не касалось.
Лена медленно встала.
В голове всё сложилось разом — с той жёсткой чёткостью, которая бывает, когда долго не хочешь понимать, а потом вдруг понимаешь сразу и полностью.
Она вышла в гостиную. Коля стоял у окна всё с тем же выражением.
— О чём она тебе говорила? — спросила Лена.
— Кто?
— Коля.
Он обернулся. Посмотрел на неё. Снова отвернулся к окну.
— Ни о чём особенном.
— Она говорила тебе что-то про меня.
— Лен…
— Я слышала. Пока выходила. Она говорила тебе что-то про меня, а когда я вернулась, вы оба сделали вид, что ничего не было.
Молчание. Долгое, тягучее. За окном кто-то хлопнул дверью подъезда. Василий запрыгнул на диван и начал умываться.
— Она считает, что нам нужно развестись, — сказал наконец Коля.
Лена не ответила. Просто ждала.
— Она сказала… — он запнулся. — Что ты недостойна. Что ты… бесстыдная. Вульгарная. Что я заслуживаю другого.
— Почему.
Не вопрос — утверждение. Она уже знала почему.
— Коля, — сказала она тихо, — почему она так решила.
Он молчал.
— Включи приложение, — сказала Лена. — Камеры. Найди записи из спальни.
Он поднял голову.
— Лен, не нужно.
— Включи.
Что-то в её голосе, видимо, не оставляло пространства для торга. Он достал телефон. Долго возился с приложением. Потом протянул ей экран.
— Я сам посмотрю, — сказал он.
— Нет, — сказала Лена. — Вместе.
Они нашли нужное время — то, когда Нина Павловна приходила кормить кота. На экране было видно, как она заходит в прихожую, кормит Василия на кухне, потом — пауза, Лена видела, как у неё останавливается дыхание, — идёт в спальню.
В спальню.
Не в туалет. Не случайно перепутала двери. В спальню — уверенно, целенаправленно, как человек, который знает, куда идёт.
Открывает шкаф.
Роется в вещах.
Выдвигает ящики. Добирается до нижнего ящика. Открывает. Перебирает содержимое — медленно, внимательно. Достаёт то самое бельё. Держит перед собой. Смотрит.
На экране было видно её лицо — поджатые губы, выражение брезгливого торжества человека, который нашёл подтверждение тому, что давно подозревал.
Лена нажала стоп.
Долгая тишина.
— Это ты ей купил, — сказала Лена.
Коля молчал.
— Коля. Это ты купил это бельё. Ты мне подарил. Я даже не просила ничего такого, ты сам купил, потому что тебе нравится. Я согласилась надевать, потому что ты просил. Это ты. Не я. — Голос у неё был ровный — почти неправдоподобно ровный. — Ты ей это сказал?
Молчание было ответом.
— Ты не сказал ей, что это ты купил.
— Лен, это сложно объяснять матери…
— Ты позволил ей считать меня вульгарной. — Лена слышала собственный голос как будто со стороны. — Твоя мать залезла в мой шкаф. В мой ящик. Перебрала моё бельё своими руками. — Она чуть запнулась на этом слове — брезгливость была физической, почти тошнотворной. — Она решила, что имеет право судить меня. Она сказала тебе, что я недостойна. И ты — ты не сказал ей правды. Ты не защитил меня.
— Мама просто…
— Нет, — сказала Лена. — Нет. Не надо мне оправдывать маму. Я не хочу слышать объяснения.
Она прошла мимо него в прихожую. Остановилась у зеркала. Посмотрела на себя — обычное лицо, немного усталое с дороги, немного загорелое.
Потом обернулась.
— Это моя квартира, Коля. Ты это помнишь? Мы живём здесь на мои деньги. Ипотека — моя. Всё здесь — моё. — Она говорила тихо и раздельно. — Твоя мать пришла в мой дом. Залезла в мои вещи. Составила обо мне мнение. И ты ей в этом помог — тем, что промолчал.
— Я не помогал…
— Промолчал — значит помог. — Она смотрела на него прямо. — Ты знаешь, что больше всего меня в этом убивает? Не то, что она рылась. Не то, что она меня осудила. А то, что я стою в собственной квартире и не чувствую себя здесь в безопасности. Ты понимаешь это? В собственном доме. Я думаю о том, что она здесь была. Трогала мои вещи. Ходила по моей спальне. И я теперь не могу отделаться от этого ощущения — что здесь был кто-то чужой и что мой муж это допустил.
Коля открыл рот.
И тогда Лена наконец повысила голос.
— Чтобы я твоей матери здесь больше не видела! — Звук её собственного голоса был ей незнаком — в нём было что-то, что копилось, наверное, все семь лет. — И ты тоже выметайся из моей квартиры!
Василий исчез с дивана.
Коля стоял и смотрел на неё.
— Лена…
— Уходи, — сказала она. — Пожалуйста. Сейчас. Я прошу тебя уйти сейчас, потому что если ты не уйдёшь, я скажу ещё много всего, о чём потом, возможно, пожалею. Уйди. Дай мне побыть одной.
Он ушёл. Тихо. Просто собрал какие-то вещи и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком.
Лена стояла в тишине своей квартиры.
Потом прошла в спальню. Открыла нижний ящик шкафа. Достала то самое бельё — тонкое, лёгкое, красивое, — и положила его в пакет. Потом подумала секунду и положила пакет в мусорное ведро.
Не потому что бельё было плохим. Просто теперь оно было другим.
Пришёл Василий. Потёрся о её ногу, запрыгнул на кровать и устроился посередине с видом человека, который наконец-то может расположиться как следует.
Лена легла рядом. Уставилась в потолок.
За окном был тот же двор — качели, скамейки, тополь. Вечерело. Где-то внизу смеялись дети.
Она думала о том, что ипотека оформлена на неё, это упрощает дело. Что Василий, по крайней мере, останется с ней — это было совершенно бесспорно.
Она думала об отпуске. О том, какими они были там — смеялись, разговаривали до ночи. Это было настоящим. Но настоящим было и это — пустая квартира, закрытая дверь, пакет в мусорном ведре.
Обе вещи могут быть правдой одновременно. Иногда это самое трудное — принять, что хорошее и плохое существуют рядом и одно не отменяет другого.
Василий перебрался ближе и лёг у неё под боком. Замурлыкал.
— Всё нормально, — сказала ему Лена вслух. — Всё нормально.
Она закрыла глаза.
Завтра будет много звонков, много разговоров, много всего. Но это завтра.
Сейчас была только тишина, рыжий кот, и надежда на то, что всё будет хорошо.
