Валентина Петровна приехала на дачу в начале мая, когда яблони ещё только-только выпускали первые робкие листочки, а земля пахла так, как она пахнет только один раз в году — свежо и обещающе. Она привезла рассаду в лотках, два мешка удобрений, банки с прошлогодними вареньями для угощения соседей и твёрдое намерение отдохнуть душой.
Душой она отдыхала ровно три дня.
На четвёртый день в калитку постучали Громовы.
Семья Громовых занимала участок справа — шесть соток, заросших преимущественно лебедой и крапивой, с покосившимся домиком, который они упорно называли коттеджем. Их было четверо: Аркадий Семёнович, его жена Людмила, взрослый сын Вадик и его подруга, которую никто никогда не называл по имени — все звали её просто «девушка Вадика». Она всегда приезжала в белых кроссовках, никогда не здоровалась первой и смотрела на огород Валентины Петровны с выражением человека, который зашёл в ресторан и изучает меню.
— Валечка! — пропела Людмила, широко распахивая калитку, которую Валентина Петровна явно не открывала. — Мы тут мимо проходили!
Мимо. От их участка до её — пятнадцать шагов по тропинке. Валентина Петровна улыбнулась и пошла ставить чайник.
Она была устроена так — иначе не умела. Мать учила: гость в доме — радость в доме. И эту радость Валентина Петровна несла через всю жизнь бережно, как свечу на ветру. Пекла пироги с тем расчётом, что зайдут соседи. Варила суп большой кастрюлей — вдруг кто голодный. Держала в буфете запас хорошего печенья и всегда знала, где лежит штопор, потому что кто-нибудь обязательно приходил с бутылкой вина.
Громовы пили чай два часа. Съели весь пирог с яблоками, который Валентина Петровна испекла с вечера. Аркадий Семёнович выпил три чашки, каждый раз приговаривая: «Ещё чуточку, если не жалко». Девушка Вадика молчала, но ела сосредоточенно и методично. В конце Людмила вздохнула, огляделась и сказала:
— Валечка, а у тебя дрели нет? Аркашке полочку повесить надо.
Дрель была. Хорошая, с набором свёрл, которую Валентина Петровна купила три года назад и которой очень дорожила. Она принесла дрель, показала, какие сверла для какого материала, и проводила Громовых.
Дрель не вернули ни через день, ни через неделю. Когда Валентина Петровна через месяц осторожно спросила у Людмилы, та всплеснула руками:
— Господи, да конечно! Аркаша, напомни мне! — И посмотрела на мужа так, словно это его вина, что дрель до сих пор у них.
Дрель вернули в конце августа — без одного сверла и с треснутым корпусом.
Июнь выдался щедрым на визиты.
Громовы приходили в среднем трижды в неделю. Иногда с пустыми руками, иногда с пучком петрушки с собственной грядки — этот пучок почему-то всегда предъявлялся торжественно, как вещественное доказательство взаимности. «Мы не с пустыми руками!» — говорила Людмила, и петрушка действительно переходила из рук в руки, после чего гости усаживались за стол и оставались на три-четыре часа.
Валентина Петровна кормила их обедом. Она и сама не заметила, как это стало нормой — ставить лишние тарелки, резать больше хлеба, доставать из погреба банку маринованных огурцов, потому что Аркадий Семёнович любил огурчики «под картошечку».
Картошечку тоже варила она.
Со временем Громовы обжились у неё так основательно, словно это был их второй дом — более комфортный, чем первый. Вадик облюбовал гамак. Устраивался в нём после обеда с телефоном, покачивался и иногда просил: «Тёть Валь, а квасу нет холодного?» Квас был. Тётя Валя делала его сама, в большом стеклянном бутыле.
Однажды Аркадий Семёнович попросил газонокосилку. Потом — удлинитель. Потом — садовые ножницы. Всё это возвращалось не сразу и не в том виде, в каком уходило. Ножницы пришли с тупыми лезвиями. Удлинитель — с расколотой розеткой. Про газонокосилку Аркадий Семёнович однажды сказал с упрёком: «Слабоватая у тебя машинка, Валь, с серьёзной травой не справляется» — и Валентина Петровна поняла, что благодарности не будет.
Но она молчала.
Молчала, потому что не умела иначе. Потому что боялась показаться мелочной. Потому что думала: ну люди же, ну соседи, ну как ссориться с теми, кто рядом. Она утешала себя тем, что добро возвращается. Что карма — это серьёзно. Что Бог всё видит.
Бог, судя по всему, в тот период был занят чем-то другим.
В июле приехала ещё одна семья с левого участка — Носовы. Носовых было двое: тихий муж Геннадий и его мама, которую все называли Нина Фроловна. Нина Фроловна была женщиной неопределённого возраста, с поджатыми губами и цепким взглядом. Она сразу определила Валентину Петровну как человека полезного и начала заходить по утрам — «просто на минуточку».
Минуточки растягивались. Нина Фроловна любила рассказывать про свои болезни и чужие грехи. Валентина Петровна слушала, потому что не умела перебивать. Наливала чай. Выкладывала печенье. Иногда, если Нина Фроловна задерживалась до обеда, ставила тарелку супа — «ну что ж, раз уж вы здесь».
Нина Фроловна всегда принимала суп с видом человека, делающего одолжение.
— Пересолено немножко, — говорила она, съев до дна. — Но ничего, для дачи сойдёт.
Геннадий Носов однажды попросил лопату. Принёс через две недели — со сломанным черенком. «Сам не пойму, как вышло», — сказал он и пожал плечами. Валентина Петровна сказала «ничего, бывает» и поменяла черенок сама.
К концу июля у неё не хватало: одного сверла от дрели, садовых перчаток (ушли с Людмилой «на минуту» и растворились в пространстве), двух стеклянных банок, одного складного стула (его взяли для «пикника» и не вернули, потому что там он «стоит без дела»), а также настроения, сил и того самого внутреннего покоя, ради которого она и ехала на дачу.
Август принёс жару и новый уровень наглости.
Громовы в полном составе явились в субботу в полдень — в самое пекло, когда Валентина Петровна как раз закатала последние банки с помидорами и собиралась лечь на час с книжкой. Они пришли с арбузом. Один арбуз на четверых гостей — это, по расчётам Людмилы, видимо, покрывало всё остальное.
— Жара такая, думаем, надо к Валечке! — объявила Людмила, проходя в дом без приглашения.
Валентина Петровна накрыла на стол. Достала холодное мясо, нарезала овощи, поставила квас и компот. Арбуз разрезали, съели, косточки Аркадий Семёнович зачем-то складывал на скатерть. Вадик лёг в гамак. Девушка Вадика взяла с полки книгу и начала читать — без спроса, как будто это библиотека.
После обеда Аркадий Семёнович попросил шланг для полива — «на недельку, пока свой не починят».
— И ещё, Валь, — сказал он, почёсывая затылок, — у тебя ведь лестница-стремянка есть? Мы крышу хотим посмотреть.
Лестница была. Валентина Петровна молча принесла.
Они ушли в шесть вечера, унося шланг, стремянку и остатки компота в банке, которую Людмила аккуратно завинтила крышкой: «Детям оставим».
Каких детей — было неясно. У Вадика детей не наблюдалось.
Валентина Петровна вымыла посуду, сложила скатерть, вытряхнула арбузные косточки и впервые за лето позволила себе сесть и заплакать. Негромко, без надрыва — просто потекли слёзы, как бывает, когда усталость накапливается долго и незаметно, а потом вдруг достигает какого-то края.
Она позвонила племяннице.
Племянница Оля жила в городе, работала юристом и отличалась тем редким качеством, которое можно назвать «здравым смыслом в квадрате». Она была моложе Валентины Петровны лет на двадцать, стриглась коротко, говорила быстро и терпеть не могла, когда добрых людей используют втёмную.
— Рассказывай, — сказала она, услышав голос тётки.
Валентина Петровна рассказала. Долго, с подробностями, с отступлениями про петрушку и арбузные косточки. Оля слушала, не перебивая.
— Значит, они ходят есть, пить и брать инструменты, — подытожила она, когда тётка замолчала.
— Ну… да. Но они же соседи, Оленька. Как-то неловко…
— Тёть Валь, — сказала Оля, — ты не обязана содержать чужих людей за свой счёт. Это не доброта, это уже эксплуатация. Ты понимаешь разницу?
— Понимаю, — сказала Валентина Петровна. — Но что делать-то? Не говорить же им прямо, что не рада?
— Именно это и говорить. Но с другой стороны. Послушай, у меня есть идея.
Оля говорила минут десять. Валентина Петровна сначала охала, потом смеялась, потом снова охала, но уже по-другому — с тем облегчением, которое приходит, когда кто-то формулирует то, о чём ты сам боялся даже думать.
— Ты серьёзно? — спросила она наконец.
— Абсолютно, — ответила Оля. — Главное — говори спокойно, без злости. Как будто это само собой разумеется.
Громовы пришли в следующую субботу.
Валентина Петровна встретила их у калитки. Это было уже необычно — обычно они сами входили.
— Валечка, мы вот пришли! — провозгласила Людмила, привычным жестом толкая калитку.
— Очень рада, — сказала Валентина Петровна спокойно. — Только хочу вас предупредить — я теперь веду учёт.
Громовы переглянулись.
— Какой учёт? — осторожно спросил Аркадий Семёнович.
— Ну как же, — Валентина Петровна улыбнулась мягко и ясно, как человек, у которого всё продумано. — Время пребывания, обеды, инструменты. Я подсчитала, что за сезон вы у меня провели… достаточно времени. Покушали… достаточно. Взяли вещей… тоже достаточно. Я решила ввести тариф.
— Тариф? — Людмила часто заморгала.
— Почасовой. За стол — отдельно. За использование инвентаря — отдельно. Дрель, кстати, вернули с повреждениями, это тоже войдёт в счёт.
Тишина стала плотной и почти осязаемой. Аркадий Семёнович кашлянул. Вадик смотрел в землю. Девушка Вадика — впервые за всё лето — выглядела растерянной.
— Это… шутка? — выдавил наконец Аркадий Семёнович.
— Нисколько, — сказала Валентина Петровна всё тем же ровным тоном. — Я добрая женщина, Аркадий Семёнович. Но у доброй женщины тоже есть предел. Я долго угощала вас, кормила, давала вещи. Мне это нравилось — пока вы хотя бы делали вид, что цените. Но дрель вернули сломанной. Стул не вернули вообще. Ножницы — тупые. Я посчитала всё это и поняла, что бесплатный аттракцион закрыт.
Она сделала паузу.
— Значит, для вас теперь вход в мой дом платный, — и Валентина Петровна произнесла это без злости, без торжества, просто как констатацию факта, каким оно по сути и являлось.
Людмила открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Да мы же… соседи… по-добрососедски всегда…
— По-добрососедски, — согласилась Валентина Петровна, — это когда взаимно. Приходите в гости — приносите что-нибудь. Берёте инструмент — возвращаете в целости. Это и есть добрососедство. А то, что было у нас — это другое слово.
Аркадий Семёнович набычился:
— Ну знаешь ли… Мы думали, ты рада гостям.
— Я рада гостям, — сказала Валентина Петровна. — Но я не ресторан, не прокат инструментов и не благотворительный фонд. Если хотите зайти — пожалуйста. Счёт выставлю в конце. За всё, что съели и взяли начиная с мая, кстати, тоже.
Молчание длилось долго.
Потом Аркадий Семёнович развернулся и пошёл к своему участку. Вадик потрусил за ним. Девушка Вадика двигалась последней и — Валентина Петровна готова была поклясться — слегка улыбалась.
Людмила стояла ещё секунду, держась за калитку.
— Это нехорошо, Валентина, — сказала она наконец с достоинством оскорблённого человека.
— Я согласна, — кивнула Валентина Петровна. — Многое в этой истории нехорошо. Приятного вечера, Людмила.
Нина Фроловна пришла на следующий день — по традиции, утром, «на минуточку».
Валентина Петровна встретила её с блокнотом в руках — не потому что там что-то было написано, а просто для антуража. Оля посоветовала этот приём — «создавай видимость системы».
— Нина Фроловна, доброе утро, — сказала она приветливо. — Вы по какому вопросу?
— Да просто… в гости, — опешила та.
— Прекрасно. Чай — одна стоимость, обед — другая. Если просто посидите поговорим — это по сниженному тарифу. Блокнот вот держу, чтоб не забыть.
Нина Фроловна посмотрела на блокнот. Потом на Валентину Петровну. Потом снова на блокнот.
— Ты что, рехнулась? — спросила она с неожиданной прямотой.
— Нет, — улыбнулась Валентина Петровна. — Просто посчитала.
Нина Фроловна постояла, поджав губы сильнее обычного, потом сказала «Ну и ну» и удалилась. Оглядывалась три раза.
В сентябре всё изменилось.
Громовы перестали ходить — совсем, как отрезало. Несколько недель Валентина Петровна ловила на себе осуждающие взгляды через забор и слышала, как Людмила что-то говорит вполголоса Нине Фроловне. Очевидно, слово «жадина» звучало не раз.
Её это, как ни странно, не ранило.
Оля приехала в гости в середине сентября — сама, по собственному желанию, с тортом и бутылкой хорошего вина.
— Ну как? — спросила она, устраиваясь в том самом кресле, которое всегда занимала Людмила.
— Тихо, — сказала Валентина Петровна и поставила чайник.
— Скучаешь?
Она подумала.
— По гостям? Нет. Скучаю по тому, что думала, что у меня есть друзья-соседи. Но их не было. Были потребители.
Оля кивнула.
— Стул вернули?
— Нет.
— Шланг?
— Нет.
— Стремянку?
— Нет.
— Вот видишь.
Валентина Петровна разлила чай по кружкам. За окном красный куст боярышника горел на сентябрьском солнце — ярко, не стесняясь. Яблоки в саду доходили до своего последнего, самого сладкого срока.
— Знаешь, — сказала она медленно, — я не жалею, что была доброй. Я жалею, что не умела вовремя останавливаться. Доброта без границ — это не доброта. Это слабость, которой пользуются.
— Именно, — сказала Оля и взяла кусок торта.
— Но я всё равно буду помогать людям. Просто по-другому. Тем, кто и сам готов помочь. Тем, кому действительно нужно, а не тем, кому просто удобно.
Оля посмотрела на тётку с тем особым уважением, которое молодые люди иногда испытывают к старшим — когда видят в них не просто возраст, а выстраданную мудрость.
— Ты молодец, тёть Валь.
— Я немного расстроенная, — честно ответила та. — Но да, пожалуй, молодец.
Они сидели ещё долго — пили чай, ели торт, разговаривали о разном. Никто не смотрел на часы и не держал в уме, сколько это стоит. Потому что одно дело — когда тебя приходят использовать, и совсем другое — когда приходят, чтобы просто побыть рядом.
Валентина Петровна знала теперь разницу. Она всегда её чувствовала — просто долго не позволяла себе признать.
За забором, на соседнем участке, кто-то гремел вёдрами. Потом стало тихо. И тишина этого вечера, в отличие от многих других дней этого лета, была хорошей.
