В юности мы смеялись над металлическими зубами героини Нонны Мордюковой и ее диким танцем в ресторане. Казалось, это просто эксцентричная советская комедия о нахальной тетке из деревни. Оказалось, за веселой буффонадой режиссер Никита Михалков спрятал предельную и болезненную правду о нас самих.
1981-й. Высоцкий уже умер, Брежнев еще жив. Дети слушают Boney M, юноши отправляются в Афган. На днях я решила пересмотреть любимое старое кино из того странного времени. Память подкидывала уютный образ шумной Марии Васильевны с ее необъятными тюками на перроне. Начались титры, зазвенела щемящая музыка Эдуарда Артемьева. Я приготовилась отдохнуть и расслабиться.
Отдохнуть не вышло. С экрана обрушилась тревога, густая, почти телесно ощутимая. Человека в картине со всех сторон атакуют чужие, злые звуки. Визжат тормоза во дворах. Ревет закованный в броню и глухой шлем мотоциклист. Над крышами многоэтажек с грохотом идет на посадку тяжелый самолет.
Вдруг стал понятен тот скрытый надрыв, с которым наши мамы воспринимали эту историю. Никакая это не комедия. Это хроника о том, как люди теряют друг друга. Тихо, по-бытовому, навсегда.
Мы видим устроенный быт восьмидесятых, который когда-то казался верхом успеха. Днепропетровск отлично сыграл роль обобщенного мегаполиса с его новостройками. Люди обжили типовые коробки, расставили горки с хрусталем, из которого не пьют, и книгами, которые не читают. Развесили пластмассовые висюльки в дверных проемах, прикрутили на стену немыслимые рога над портретом выгнанного мужа.
Дочь главной героини Нина отчаянно лепит из себя элитарную женщину по лекалам модных журналов. Кутается в халат с иероглифами и холодно отрезает все попытки к сближению фразами о том, что одинокой женщиной быть стыдно.
За глянцевым фасадом зияет пустота. Близкие родственники готовы растерзать друг друга из-за пустяка на узком городском балконе под окнами всего спального района. Знаменитая сцена их скандала вызывает ком в горле. Свежеприготовленный горячий омлет вместе со сковородой летит в мусорное ведро. Дочь выбрасывает мамину заботу зло, показательно, доказывая надуманную независимость.
Вся тяжесть взрослого равнодушия ложится на плечи внучки Иришки. Девочка напоминает ежа, свернувшегося в оборону. Бабушкина любовь ей не требуется. Нервный ребенок засыпает в огромных наушниках под оглушающие басы Boney M.
Девочку Иришку в фильме «Родня» играл мальчик, и этому есть горькое объяснение. Во время кинопроб режиссеру никак не удавалось найти маленькую актрису с пугающе циничным, пустым взглядом. На площадку приходили хорошие, искренние, обычные дети. Михалкову пришлось надеть дурацкую девичью шапку на девятилетнего хулиганистого Федю Стукова. Мальчишка гениально воплотил на экране искалеченную бессердечием душу.
Герои заперты в благоустроенных квартирных клетушках, и каждый мечется по своему замкнутому кругу.
Один ночной кадр врезался надолго. Мать напряженно смотрит с балкона вниз на пустой стадион. По дорожкам в глухой темноте круг за кругом бежит марафонец. Без зрителей. Без результата. Страшный бег на месте.
Так мечутся все люди в картине. Опустившийся бывший муж Вовчик хвалится мифическими секретными болезнями, скрывая безнадежное одиночество от подросшего сына в захламленной комнатке. Интеллигентный попутчик Ляпин таскает в портфеле нелепый советский будильник, который звонит в самый несуразный момент, как сбитый внутренний ритм человека, разучившегося вовремя говорить важное.
Сбежавший к чужой женщине Стасик отчаянно выпрашивает свободы, но впадает в ступор перед авторитетной тещей.
Смотришь и не видишь на экране Мордюкову, Крючкову, Богатырева, Меньшикова. Даже самого Никиту Сергеевича в роли ядовитого официанта не замечаешь. Просто полтора часа длится семейная история. Живая, горькая, без единой фальшивой ноты.
Квартирная немота прорывается наружу в легендарной сцене пустого ресторана под пренебрежительными взглядами обслуги. И тут я поняла: Мордюкова не играет. Она горит. Их со Стасиком безумная пляска меньше всего напоминает праздник.
Они исступленно бьют по скользкому кафелю каблуками, словно выколачивая скопившийся животный страх. После съемок этого танца Мордюкову увезли в больницу. Мать приехала к детям склеивать разбитую чашку и в ресторане осознала бесповоротно: клеить больше нечего.
Рядом за соседним столом гуляет чужая свадьба. Жених с рукой в гипсе. Уж не прыгнул ли в окошко накануне? Не помогло: повязали, в гипс одели и в загс его, голубчика. Юмор спасает фильм от надрыва, но смеяться уже не получается.
Кто-то из чиновников тогда возмущался: «Таким увидеть советский народ можно только из окна мерседеса!» Картина получила 117 цензурных правок и низшую прокатную категорию. Спас ее Юрий Андропов: посмотрел, позвонил министру кино и похвалил. Категорию сменили, фильм выпустили на экраны.
А потом — перрон. Открытый, продуваемый, наконец-то честный. Сломленная Коновалова готовится вернуться домой. Вокзал гудит тысячей голосов. Гурьбой грузятся в вагоны стриженые пацаны-новобранцы, неловко переминаясь в одинаковых солдатских сапогах. Встречаются давние враги и потерянные бывшие мужья.
Ради одного секундного идеального дубля в этой масштабной сцене Михалков спровоцировал настоящую бурю. На глазах у полутысячной массовки он заговаривал, «утрамбовывал» Мордюкову, просил посмотреть на него, «негодяя такого», и сказать одну фразу: «Эх, ты!» Пятнадцать дублей, и все не то. Актриса стояла опустошенная.
Он шептал ей в лицо: «Ну скажи мне, подонку: эх, ты!» Она выдохнула. Камера поймала. «Снято!» — крикнул Михалков. «Сволочь! Я и до этого так же говорила!» — крикнула Мордюкова и стукнула его от обиды. До конца съемок они общались через оператора. Потом Михалков пришел мириться с бутылкой коньяка.
Мы понимаем, что он имел в виду, только сейчас, десятилетия спустя. В далеком 1981-м зрители на вокзале еще верили, что мальчишки едут на мирную срочную службу. Никто из смеющихся новобранцев пока не воспринимал слово «Афганистан» как собственную беду. Михалков вшил пророческую катастрофу между кадрами.
Когда рядом грузятся в вагоны эти стриженые мальчишки, весь городской снобизм слетает за секунду. Мария бросается обнимать чужого бритого паренька и шепчет: «Господь с тобой, служи хорошо». Нина отшвыривает сумки и прижимается к матери. Угрюмый ребенок судорожно вцепляется маме в колени.
Весь фильм я шла к этой сцене. Комедия на моих глазах стала притчей. Поломанная, кричащая на разные голоса толпа смогла снова стать той самой «Родней» перед лицом подлинной жизни. Стало невероятно стыдно за все брошенные сковородки, за надуманные ссоры и хлопанья дверями.
Щемящая мелодия Артемьева, звучавшая в фильме тембром балалайки, потом обрела слова и стала хитом Валерия Леонтьева — «Полет на дельтаплане». Музыка из картины про распад семьи превратилась в песню о полете. Может, в этом и есть ответ.
Возникает только одно желание: поставить этот старый фильм на паузу и немедленно, пока еще позволяет бегущее время, крепко обнять своих близких.
