«Мы с тобой два берега у одной реки. Только река эта широка как Днепр, и не докричаться одному человеку до другого с этих берегов».
В самом начале фильма героиня Натальи Гундаревой бросает: «Народу тут на чужое горе наплевать». А дальше полтора часа экранного времени мы видим, что именно Ане Доброхотовой наплевать на всех, кроме себя самой. И всё равно, когда титры гаснут, её почему-то жалко. По-женски, до боли.
А ведь этой Ани могло вообще не быть. Роль писали под другую актрису. Партнёра ждали совсем другого. Если бы всё пошло по плану режиссёра — мы бы сейчас обсуждали совершенно другое кино.
Май 1977 года, широкая премьера на экранах страны. Хотя профессиональное сообщество картину уже посмотрело и обсуждало взахлёб. Об Олеге Янковском писал каждый второй, но именно Гундарева оказалась главным открытием. Первая большая роль — и сразу попадание в десятку. А ведь ещё год назад её знали разве что по эпизодам.
Повесть Ирины Велембовской к тому времени уже зачитали до дыр. Над судьбой деревенской Нюрки, приехавшей в Москву за лучшей жизнью, плакали на кухнях по всей стране. Тяжёлая женская доля, неудачные мужчины, одиночество — то, что находило отклик у любой работницы после смены. Такую книгу нельзя было не экранизировать.
История по тем временам нередкая: деревенская девушка едет в столицу за пропиской и «сладкой» жизнью. Таких в СССР называли лимитчицами. Но Велембовская сделала ход, который для нашего кино оказался почти революционным: её героиня — не страдалица, не труженица, не борец. Её героиня — отрицательная. Впервые на советском экране в центр истории поставили женщину, которой по-человечески сочувствовать трудно.
И этот ход попал точно «в яблочко». Семидесятые в СССР — годы тихой войны с мещанством. У людей наконец появились холодильники, ковры, румынские стенки, импортные туфли. Высокие идеалы потихоньку уступали место комфорту и достатку. Аня Доброхотова с её мечтой о квартире, пылесосе и муже-фронтовике оказалась портретом эпохи. Не карикатурой — портретом. От этого и стало страшно.
Режиссёр Владимир Фетин задумывал «Сладкую женщину» как подарок. Его жене, красавице Людмиле Чурсиной, исполнялось тридцать пять, и роль писалась под неё. Фетин вообще снимал жену почти в каждой своей картине, начиная с «Донской повести», так что для него это был естественный ход.
Готовился он тайно. Хотел, чтобы Чурсина узнала обо всём в последний момент и ахнула. Под неё подбирали и остальных артистов. На роль мужа-фронтовика Николая Егоровича довольно быстро утвердили Петра Вельяминова — с его спокойной мужской породой и фронтовой биографией он подходил идеально. А на роль Тихона режиссёр позвал Владимира Высоцкого.
Здесь у меня каждый раз ёкает. Высоцкий и Гундарева в одном кадре — это было бы совсем другое кино. Чурсина обожала его, мечтала с ним сняться, и Фетин хотел сделать жене двойной подарок. Высоцкий тогда снимался у Александра Митты в «Сказе про то, как царь Пётр арапа женил» и каждый вечер выходил на сцену Таганки. Каждый его день был расписан по минутам. Но Фетин уговорил.
Высоцкий приехал в Ленинград, провёл пробы — и группа ахнула. По воспоминаниям, на площадке стояла тишина: все понимали, что присутствуют при чём-то особенном. Фетин с директором «Ленфильма» написали в театр официальную просьбу отпустить артиста на съёмки. Разрешение получили. А Высоцкий в последний момент отказался сам.
Это был первый удар. Второй последовал почти сразу. Чурсина наконец узнала про сюрприз — и обиделась. Не на роль, а на то, что муж не посоветовался. Потом внимательно прочла сценарий и сказала: это не моё. И отказалась тоже.
Любопытно, что именно она подсказала замену. Назвала имя молодой, никому не известной актрисы из Театра Маяковского. Звали актрису Наталья Гундарева.
Фетин сомневался долго. Гундарева была слишком молода, без главных ролей за плечами, да ещё и грузновата на его вкус. Он рассматривал её и так и эдак — и никак не мог понять, нравится ему эта актриса или нет. В итоге решил довериться пробам.
Гундарева приехала в Ленинград как на сражение. Эту роль она хотела отчаянно — и на пробах выложилась так, что режиссёр растерялся. Куда делась грузность, куда делись лишние килограммы? В кадре стояла лёгкая, ладная, опасно живая женщина с лукавыми глазами. Вопрос закрыли в тот же день.
Дальше актриса взялась за Аню так, как берутся за самую важную работу в жизни. Бродила по ленинградским магазинам и подъездам. Подслушивала разговоры в очередях. Запоминала, как женщины поправляют платок, как ругаются с продавщицей, как сидят на лавке у подъезда — нога на ногу, руки на коленях, взгляд в никуда. Записывала, во что одеты. Из этих мелочей и собралась её Нюрка.
Сама Гундарева говорила потом: «Первая главная роль вызвала у меня творческое буйство. Всё, что к этому времени во мне вызрело, всё, что я понимала об этой жизни, хотелось вместить в эту работу».
И вот тут начинается самое интересное. По сценарию Аня — типичная мещанка. Хабалистая, эгоистичная, с одной извилиной и той в форме румынской стенки. Гундарева могла сыграть это в один цвет, и зритель бы получил ровно ту карикатуру, которую от неё ждали. Но актриса пошла другим путём. Она показала за эгоизмом — страх. За хваткостью — растерянность маленькой деревенской Нюрки, которой когда-то очень хотелось, чтобы было «как у людей».
В её Ане сидят сразу две женщины. Одна — конопатая хохотушка с косичкой, которая пьёт воду из ведра и ест варенье прямо из вазочки. Вторая — взрослая, заматеревшая баба, которая в одиночестве сидит в пустой квартире среди ковров и пылесосов и впервые в жизни понимает, что её никто никогда по-настоящему не слышал. Между этими двумя женщинами — пропасть. И всю эту пропасть Гундарева играет одним лицом.
После отказа Высоцкого роль Тихона пришлось искать с нуля. Провели десятки проб, пересмотрели московских и ленинградских артистов. И в итоге Фетин остановился на Олеге Янковском. Сейчас уже невозможно представить Тихона никем другим, но тогда это было решение неочевидное.
Янковский был любимцем всей женской половины страны и актёром-интеллектуалом. К моменту съёмок он успел поработать у Тарковского, сыграть несколько исторических ролей, его коньком была психологическая драма. А Тихон — бывший моряк-подводник, простой работяга с тяжёлым характером. Янковского пришлось «опрощать» гримом, приглушать в нём всю эту тонкую внутреннюю породу.
И всё-таки порода прорвалась. Его Тихон получился не плакатным грубияном, а человеком уставшим, с обидой и собственной болью внутри. Когда они с Гундаревой репетировали свои сцены, на площадку сбегалась посмотреть вся группа. Все стояли, затаив дыхание. На их глазах рождалась какая-то новая, неудобная правда об отношениях мужчины и женщины — без скидок и без сентиментальности.
Тихон ведь, если разобраться, человек непростой. С одной стороны — единственный, кто говорит Ане в лицо то, что давно надо было сказать: квартирой и зарплатой человека не купишь. С другой — свои собственные обиды и неудачи он лечит унижением женщины, которая в него по-бабьи, безоглядно влюбилась. И эту двойственность Янковский держит без нажима. Где-то жёстко, где-то с мужской усталостью, а в сцене, где он встречает с фигурного катания дочку, — почти нежно.
Вокруг Гундаревой собрался крепкий ансамбль, и каждый сыграл точно. Пётр Вельяминов в роли фронтовика Николая Егоровича — с его тихой ветеранской порядочностью и какой-то застарелой грустью в глазах.
Римма Маркова в роли матери — сурово, без всякого умиления к материнскому образу, по-крестьянски жёстко. Никто не тянул одеяло на себя, все работали на молодую дебютантку.
И в этом тоже одно из чудес «Сладкой женщины». Картина, в которой каждый мужчина — отдельная история, отдельный непрожитый Аней шанс. Не плохой, не хороший. Просто неподходящий. Она всю жизнь выбирала «не тех».
И всё-таки главное в фильме — не закулисная история и даже не блестящий каст. Главное — сама Аня. Тот странный осадок, который остаётся после титров и не даёт спокойно заняться домашними делами.
Её ведь легко осудить. Мещанка, эгоистка, мать, которая не слышит сына, дочь, которая не слышит мать, жена, которая не слышит мужа. Хваткая, нахальная, с холодильником и пылесосом вместо души. По всем учебникам — отрицательный персонаж, и точка.
А не получается точка. Получается жалость. Потому что за всей этой хваткостью видна обычная деревенская девчонка, которая когда-то приехала в Москву с одним чемоданом и одной мечтой: чтобы было «как у людей». Квартира, муж, телевизор, путёвка на море. Разве за это бьют?
Беда Ани в том, что в её простой системе координат не было графы «человек рядом». Не злого, не доброго, не богатого — просто близкого. Того, с кем можно молчать. Того, кому можно сказать: «Обижаешь ты меня, только не пойму, за что» — и услышать в ответ что-то живое, а не «когда поймёшь, тогда, может, и обижать перестану».
Мужчины ей попадались хорошие. Каждый на свой лад. Лаврик с его студенческой восторженностью и интеллигентской семьёй. Николай Егорович с его фронтовой совестью. Тихон с его жёсткой правдой. Любой мог стать её человеком. Не стал ни один.
И вот они стоят — каждый на своём берегу. А между ними та самая широкая, как Днепр, река. И не докричаться. И уже поздно учиться кричать.
Гундарева сыграла это так, что хочется одновременно встряхнуть Аню за плечи и обнять. Сколько таких Ань вокруг нас — с евроремонтом вместо души, с кредитами вместо разговоров, с мечтой «как у людей» вместо собственной жизни. Фильму почти полвека, а Аня Доброхотова почему-то никуда не делась. Только пылесос у неё теперь беспроводной-робот.
А вам кого больше жаль в этой истории — Аню, которая так и не научилась слышать, или мужчин, которые так и не смогли до неё докричаться?
