Великий бал у Сатаны — это, пожалуй, самая гипнотическая и физиологически осязаемая сцена во всей русской литературе XX века. Когда мы читаем о превращении квартиры № 50 в бальный зал, нас охватывает почти тактильное головокружение: запахи, шипение пузырьков шампанского, потоки света и обнаженная королева Марго на мраморных ступенях. Но зададимся простым, почти наивным земным вопросом: что же именно подавали гостям Воланда?
Ответ на этот вопрос одновременно прост и фантастически сложен. Потому что меню дьявольского пира — это своего рода шифр, спрятанный на стыке советской номенклатурной роскоши и демонической черной мессы.
Центральный элемент оргии (в бахтинском смысле карнавального пира) — это, безусловно, напитки. Булгаков намеренно акцентирует жидкостную природу действа. Вспомните кульминацию: Маргарита, прошедшая сквозь боль и коленопреклонения, пьет из кубка, созданного из головы Берлиоза.
«Кровь давно ушла в землю, и там, где она пролилась, уже растут виноградные гроздья», — говорит Коровьев, предлагая напиток, который метафорически является превращенной кровью. Это чистая алхимия: кровь предателя и атеиста становится субстанцией жизни и экстаза. Но что это за жидкость? Текст точен: это вино. Однако это не легкомысленное игристое вино, а некий мистический флюид. Оно не пьянит королеву, а возвращает ей силы и тепло. Это «вино Истины» в инфернальном понимании.
Главным и самым известным алкогольным напитком на балу было шампанское, которым даже наполняли специальные бассейны. Изначально описывается, что шампанское вскипало пузырями в трех бассейнах: первый был прозрачно-фиолетовый, второй — рубиново-красный, а третий — хрустальный.
Чуть позже Маргарита оказывается в грандиозном бассейне с колоннадой, где гигантский черный Нептун выбрасывал из пасти широкую розовую струю шампанского. Напиток действовал мгновенно — из бассейнов гости выскакивали «совершенно пьяными», а у самой Маргариты от одного только запаха кружилась голова.
Совсем иначе выглядит сцена с Бегемотом. Пока Маргарита омывается кровью и розовым маслом, кот сидит у ее ног и нагло, демонстративно «наливает себе коньяку». Здесь срабатывает гениальный прием остранения: высокая трагедия бала снижается до бытового советского хамства. Бегемот пьет не ритуальную кровь, а вполне конкретный, земной, хоть и дорогой напиток.
Елена Сергеевна Булгакова, чьи дневники стали бесценным источником, неоднократно фиксировала бытовые сцены с коньяком в писательской среде. Коньяк Бегемота — это жест «жирного кота», пародия на советского номенклатурщика, дорвавшегося до дефицита. Он не причащается, он банально хлещет элитный алкоголь, демонстрируя свою власть над материей.
На балу у Воланда классического застолья с сидячими местами и сервированными столами не было, однако в тексте упоминаются устрицы, жареное мясо и икра. В полуподвальных залах полуобнаженные девушки-служанки подавали гостям шкворчащее горячее мясо прямо с раскаленных углей. Черная икра упоминается уже в самом финале бала, когда Бегемот, усаживаясь поудобнее, зачерпывает лапой икру из миски и начинает ее есть.
Пир Воланда — это анти-литургия. Если в христианской традиции верующие вкушают хлеб и вино (плоть и кровь), то здесь происходит причастие через питье и запах. Твердая пища — удел живых. Мертвецам, чтобы утвердиться в своей инфернальной телесности на одну ночь, нужна только жидкая субстанция — кровь, вино, шампанское.
Но откуда же тогда это ощущение запредельной, фантастической роскоши, почти гастрономического головокружения? Разгадка кроется не в преисподней, а в центре Москвы, в особняке Второва (резиденция американского посла, Спасо-Хаус). Именно Елена Сергеевна Булгакова первой недвусмысленно указала на это в своих дневниках и мемуарах. Весной 1935 года посол США Уильям Буллит устроил легендарный «Весенний фестиваль», прием, потрясший советскую элиту. Этот вечер стал для Булгакова готовой сценографией для бала Воланда.
В Спасо-Хаусе были созданы искусственные ландшафты: настоящий лес из берез, перенесенный в бальный зал, живые козы, овцы, медвежата, сотни клеток с певчими птицами. Пол был усыпан цветами, а свет исходил от ламп, спрятанных в зелени. Мемуаристы (включая жену посла) фиксируют изобилие блюд, невиданных для голодной Москвы: икра, фазаны, «бесконечные салаты и заливное». Но мистик Булгаков переносит в свой бал не сами блюда, а ауру пресыщения.
Елена Сергеевна скрупулезно отмечала связь: шампанское, лившееся рекой в Спасо-Хаусе (там была огромная ванна-фонтан с икрой, но Булгаков заменил её бассейном с шампанским), стало прообразом адского бассейна. Коньяк, который нагло пьет Бегемот, — это отсылка к «коньячной дипломатии» тех лет.
Бал у Сатаны — это апофеоз, нескончаемый банкет, где гости обречены на вечное охмеление. Булгаков трансформировал советское обжорство в демоническую евхаристию. Гости Воланда не насыщаются. Они пьют, потому что изголодались не по хлебу, а по вечности.
