Участок достался мне от тётки Анны — женщины строгой, молчаливой, любившей порядок больше людей. Она умерла тихо, как и жила, и оставила мне шесть соток земли в садоводческом товариществе, расположенном в получасе езды от города. Шесть соток — это звучит почти смешно для человека, который всю жизнь прожил в квартире на пятом этаже и никогда не держал даже кактуса. Я приняла наследство, заплатила взносы, получила бумаги и успешно забыла про это богатство почти на десятилетие.
Пока не вышла на пенсию.
Пенсия — это странное состояние, когда вдруг оказывается, что у тебя есть время. Не час, не вечер, не выходные — а безграничное время, которое нужно чем-то заполнять, иначе оно начинает давить и тяготить. Первые недели я читала, потом пересмотрела все сериалы, до которых раньше не доходили руки, потом начала делать ремонт в ванной, который, впрочем, быстро завершила. А потом как-то апрельским утром, глядя в окно на голые деревья, я вспомнила про участок.
Тётка Анна выращивала там смородину и крыжовник. Я не очень люблю смородину. Зато я всегда мечтала о цветах — настоящих, разных, таких, чтобы всё лето что-нибудь да цвело. Пионы, флоксы, лилии, астры. Клематисы по забору. Розы — обязательно розы, хотя все говорят, что с ними много возни. Ничего, у меня теперь времени навалом.
Я позвонила соседке по даче — телефон нашёлся в старой записной книжке тётки — но трубку никто не взял. Решила просто поехать и посмотреть, что там и как.
Садоводство «Берёзка» встретило меня тишиной раннего апреля. Кое-где ещё лежал серый ноздреватый снег в тени заборов, пахло сырой землёй и прошлогодней листвой, по дорожкам торопились первые дачники с лопатами и озабоченными лицами. Я нашла свой участок не сразу — помогла табличка с номером, которую тётка прибила к столбу основательно, на совесть.
Участок зарос. Смородина одичала и превратилась в непролазные кусты, крыжовник тоже распустился вширь, трава хоть ещё и не поднялась, но было видно, что летом здесь будет джунгли. Домик — маленький, сколоченный из досок, с покосившимся крыльцом — стоял в глубине. Замок поддался с третьей попытки. Внутри пахло затхлостью и мышами, на полке стояли банки с вареньем многолетней давности, на крючке висел тётин фартук.
Я постояла немного, чувствуя что-то щемящее, потом вышла и обошла участок по периметру. Забор был старый — рабица, местами провисшая, местами поросшая вьюнком. С одной стороны к участку примыкал соседний — ухоженный, с аккуратными грядками и беседкой, крытой поликарбонатом. С другой стороны тянулась дорожка.
Я уже собиралась уходить, когда из-за забора показалась голова.
— Новенькая, что ли?
Голова принадлежала женщине лет шестидесяти пяти, крепкой, загорелой до кирпичного цвета, с короткой стрижкой и цепким взглядом. Голова возникла неожиданно, и я слегка вздрогнула.
— Не совсем, — ответила я. — Я наследница Анны Петровны. Галина Сергеевна.
— Валентина, — сказала соседка, не предлагая руки — только смотрела изучающе, как оценщик на аукционе. — Давно не появлялись.
— Давно, — согласилась я. — Теперь вот решила заняться. Цветы хочу посадить.
— Цветы, — повторила она с непонятной интонацией. То ли удивилась, то ли осудила. — Ну-ну.
Больше она ничего не сказала и исчезла за забором. Я решила, что это просто дачный стиль общения — немногословный и сдержанный — и не придала значения.
На следующие выходные я приехала с инструментом, садовыми перчатками и твёрдым намерением начать. Работы оказалось значительно больше, чем я ожидала. Старые кусты пришлось выкорчёвывать с усилием — корни у смородины оказались на удивление цепкими. Я рубила, тянула, потела, материла про себя и всё равно продолжала. К обеду расчистила примерно треть участка.
Валентина наблюдала. Я чувствовала её взгляд — она не пряталась, стояла у своего забора и смотрела, периодически занимаясь чем-то своим для виду, но взгляд не отводила. Потом подошла к разделявшей нас сетке.
— Корчуете?
— Корчую.
— Зря. Смородина ещё плодоносила.
— Я не люблю смородину.
Валентина поджала губы. Помолчала.
— А что сажать будете?
— Цветы. Я же говорила. Пионы, розы, флоксы. Может, лилии.
— Цветы — это не хозяйство, — сообщила она тоном, каким говорят о чём-то безнадёжно легкомысленном.
— Зато красиво, — ответила я и продолжила работу.
Валентина постояла ещё немного и ушла. Но что-то в её уходе мне не понравилось. Была в нём какая-то задумчивость — нехорошая, сосредоточенная.
Две следующих недели я работала на участке почти каждый день — благо пенсия позволяла не считать выходные. Перекопала землю, внесла компост, который привезла в мешках, разбила клумбы. Заказала саженцы, получила их, посадила пионы и розы. Натянула новую сетку для клематисов. Починила крыльцо. Покрасила домик в белый цвет с зелёными ставнями.
Участок преображался на глазах, и это дарило мне совершенно особое удовольствие — то, которое бывает, когда видишь результат собственного труда и этот результат красив.
А потом пришло письмо.
Точнее, сначала его принесла председатель товарищества — пожилая дама с усталым лицом и извиняющимся выражением. Она пришла в воскресенье, когда я как раз высаживала рассаду флоксов.
— Галина Сергеевна, тут такое дело, — начала она, переминаясь. — Поступила жалоба. От вашей соседки, Валентины Борисовны. Она утверждает, что забор между вашими участками установлен с нарушением. Что он заходит на её территорию.
Я выпрямилась и сняла перчатки.
— Какой забор?
— Вот этот, — председатель кивнула на старую рабицу. — Она говорит, что ваша тётя, когда ставила, захватила полметра её участка. А то и больше.
— Этому забору, — сказала я медленно, — лет тридцать, наверное. Или больше. Всё это время никаких претензий не было?
Председатель развела руками.
— Не было. Но теперь Валентина Борисовна говорит, что хочет восстановить справедливость. Она уже подала заявление в суд о переносе границы.
Я посмотрела на забор. Потом на участок Валентины. Потом снова на забор.
— Хорошо, — сказала я. — Спасибо, что предупредили.
Председатель ушла с явным облегчением. А я долго стояла и смотрела на рабицу, думая о том, что именно изменилось за последние две недели. И понимала прекрасно: ничего не изменилось в заборе. Изменилось то, что участок перестал быть заброшенным. Появился живой сосед — а живой сосед, который что-то делает и обустраивается, куда менее удобен, чем пустой участок, который можно незаметно и постепенно прибирать к рукам.
Следующим утром я поехала в местное кадастровое бюро.
Там мне объяснили ситуацию подробно и без лишних слов. Документы на участок у меня были оформлены правильно, граница зафиксирована. Но если сосед подаёт в суд и настаивает на натурных замерах — дело может затянуться. Замеры покажут одно, сосед будет настаивать на другом, найдёт своего эксперта, и всё это может тянуться долго, неприятно и затратно.
Я слушала и думала.
Потом спросила:
— А если я сама снесу этот забор?
Кадастровый инженер — молодой человек в очках — посмотрел на меня с любопытством.
— Это ваше право. Забор на вашей земле, значит — ваша собственность. Снести можете. Только тогда у вас вообще не будет ограждения.
— Именно, — сказала я.
Он явно не понял, что именно меня устраивает в этом варианте. Но объяснять я не стала.
Адвокату, которого нашла по рекомендации знакомой, я всё-таки объяснила. Он — немолодой, опытный, с юмором — выслушал и засмеялся.
— Изящно, — сказал он. — Но имейте в виду: если потом захотите поставить новый забор точно по границе, всё должно быть задокументировано. Давайте сделаем так: сначала мы ответим на исковое заявление, запросим официальные замеры за счёт истца, и параллельно вы делаете то, что задумали.
— А с замерами что будет?
— Скорее всего, они покажут, что нарушения или нет вовсе, или оно столь минимальное, что суд не примет это как основание для переноса границы. Ваша тётя была аккуратным человеком — документы оформлены чисто. Но судебная тяжба — это нервы и время. А вот то, что вы придумали с забором и детьми — это, знаете ли, народная мудрость в действии.
Я улыбнулась. Мне нравился этот адвокат.
Детей у меня двое — сын Митя и дочь Катя. Обоим за тридцать, оба обзавелись своими семьями, живут отдельно, но навещают меня регулярно. Я позвонила им в один день.
— Мам, что случилось? — спросил Митя. Он всегда ждал какой-нибудь неприятности, когда я звонила вот так, без предупреждения.
— Ничего плохого, — сказала я. — Я хочу предложить вам провести несколько выходных на даче. Хочу, чтобы вы приехали с семьями, с друзьями, с едой и музыкой. Устроили праздник.
— На даче? — Митя замычал.
— Приедете — увидите. Только есть одно условие.
— Какое?
— Шумите днём. В разрешённое время. Громкая музыка, смех, разговоры. Можно танцевать. Можно играть в волейбол — я сетку повешу. Но всё до десяти вечера.
Пауза.
— Мам, — сказал Митя, — ты что-то затеяла.
— Затеяла, — согласилась я. — Потом расскажу. Приедете?
— Приедем.
Катя согласилась ещё охотнее — она вообще любила вылазки на природу и давно говорила, что надо бы выбраться куда-нибудь с детьми.
Забор я снесла сама, за один день. Это оказалось неожиданно приятным занятием — старая рабица поддалась легко, столбики, правда, пришлось расшатывать, но справилась. К вечеру между моим участком и участком Валентины не было ничего — открытое пространство, граница только на бумаге.
Валентина вышла и смотрела на меня с тем выражением, когда человек не понимает, радоваться или тревожиться.
— Забор снесли?
— Снесла, — сказала я весело. — Зачем мне забор, вокруг которого споры? Пусть всё будет открыто. Прозрачно. Как говорится, нечего скрывать.
Она молчала. В глазах было что-то настороженное.
— Летом приедут дети, — добавила я, складывая рабицу в рулон. — С внуками. И друзья, наверное. Мы любим собираться на природе.
Валентина ушла, не ответив.
Первые выходные после того, как пришло тепло и установилась погода, мой участок было не узнать.
Митя привёз жену Лену, двух своих приятелей с подругами и огромный мангал. Катя явилась с мужем, тремя детьми, надувным бассейном для малышей, бадминтоном и колонкой — такой, что музыку можно было слышать, я думаю, в радиусе нескольких участков. Плюс ещё приехала Катина подруга Маша с мужем, люди весёлые и громкие.
Было начало дня. Было воскресенье. Было совершенно законное время для шума.
Музыка играла — хорошая, бодрая. Дети визжали в бассейне. Взрослые смеялись. Кто-то играл в бадминтон прямо у границы с участком Валентины — не нарочно, просто места было много теперь, без забора. Митин друг — бас-гитарист по прошлому увлечению — принёс маленький усилитель и что-то такое наигрывал под настроение. Запах шашлыка плыл над «Берёзкой».
Я сидела в своём садовом кресле, пила чай и наблюдала за участком Валентины.
Она вышла примерно через час после начала. Постояла. Ушла. Потом снова вышла. Потом принялась демонстративно полоть грядки — но было видно, что полоть невозможно в таком состоянии. Потом ушла в дом.
На следующие выходные история повторилась. Митя привёл новых друзей, Катя — подруг из своего книжного клуба. Кто-то принёс гитару. Пели. Не фальшиво, но громко и с чувством. Детям устроили конкурс с призами — приз за самый громкий смех. Конкурс удался.
Валентина высовывалась трижды. На третий раз — с каким-то измученным выражением.
Потом позвонила председатель товарищества.
— Галина Сергеевна, тут такое дело. Валентина Борисовна просит встречи с вами. По поводу ситуации.
— Пожалуйста, — сказала я. — Пусть приходит.
Валентина пришла на следующий день. Я копалась в клумбе — высаживала астры. Она подошла и остановилась у того места, где раньше был забор.
— Разговор есть, — сказала она.
— Слушаю, — ответила я, не прекращая работу.
— Вы специально так шумите.
— Специально? — я подняла голову. — Я приглашаю детей на дачу. Они отдыхают. В разрешённое время, замечу.
— Каждые выходные.
— Я рада, что они приезжают. Нечасто удаётся собраться всей семьёй.
Валентина помолчала. Она явно собиралась с духом.
— Я насчёт судебного дела, — сказала наконец.
— Что насчёт него?
— Я его… заберу. Отзову заявление.
Я положила лопатку и посмотрела на неё. Она стояла — прямая, упрямая, но что-то сломленное было в том, как она держала руки.
— Почему? — спросила я.
— Потому что незачем соседям ссориться, — ответила она после паузы. Формулировка была дипломатичная, но за ней стояло что-то простое и понятное: она не выдержала.
Я кивнула.
— Я рада, что вы так решили, Валентина Борисовна. И я тоже не держу зла. Но хочу сказать вам кое-что напрямую, если не возражаете.
Она чуть сжалась, ожидая.
— Я пришла сюда мирно, — сказала я. — Хотела выращивать цветы, наводить красоту, иметь место, куда приезжать с семьёй. Ничего лишнего. Ваш участок меня не интересует — мне своего хватает. Но и своего я не отдам. Ни метра, ни сантиметра. Это понятно?
— Понятно, — сказала она тихо.
— Тогда хорошо, — я улыбнулась. — Хотите чаю? У меня есть с чабрецом.
Она посмотрела на меня — с удивлением, почти с растерянностью.
— Хочу, — сказала она вдруг.
Мы пили чай на моём крыльце — том самом, которое я починила и покрасила. Разговаривали о пустяках: о погоде, о том, что нынче хорошие сорта пионов трудно найти, о рецепте пирога, который её мать делала к лету. Валентина оказалась женщиной непростой, но не злой — просто одинокой и, как мне кажется, привыкшей защищаться от мира раньше, чем мир успеет ударить.
Может, тётя Анна, которая тоже была женщиной немногословной и державшей дистанцию, давала ей ощущение правильного соседства — когда двое просто существуют рядом, не трогая друг друга. А появление живого, деятельного человека, который преображает пространство и приглашает гостей, показалось ей угрозой. Я не оправдывала её — то, что она сделала, было мелким и некрасивым. Но понять могла.
Адвокат потом сказал мне, что отзыв заявления оформлен и дело закрыто.
— Интересный метод, — добавил он.
— Народная мудрость, — напомнила я ему его же слова.
Он засмеялся.
Тем летом у меня расцвели пионы — крупные, махровые, тёмно-розовые. Потом флоксы — целая волна белого и сиреневого. Потом лилии. Клематис оплёл новую опору и потянулся к небу с синими звёздами цветов. Розы — да, с ними действительно много возни, и да, оно того стоит.
Митя с семьёй приезжал почти каждые выходные — уже не ради стратегической шумовой защиты, а просто потому что нравилось. Катины дети посадили свою грядку с клубникой — небольшую, в углу, с трогательной табличкой, которую старший сам написал. Участок жил.
Валентина иногда заглядывала через отсутствующий забор — я так и не стала спешить с новым ограждением, и мы оба как-то привыкли к этой открытости. Она давала советы по розам — неожиданно дельные. Я угощала её пирогом, когда пекла. Не дружба — но добрососедство, которое, пожалуй, дороже.
Однажды осенью, когда я убирала участок перед зимой и укрывала розы лапником, она подошла и сказала:
— Красиво у вас получилось.
Я разогнулась и посмотрела на участок — на белый домик с зелёными ставнями, на аккуратные клумбы, на остатки цветения, ещё державшиеся кое-где.
— Спасибо, — сказала я. — Я старалась.
— Анна Петровна бы не узнала.
— Наверное. Но мне кажется, она бы не рассердилась.
Валентина помолчала.
— Наверное, — согласилась она. — Не рассердилась бы.
Мы ещё немного постояли рядом в осеннем молчании — две пожилые женщины у участка, где всё лето цвели цветы. Потом она пошла к себе, а я продолжила укрывать розы.
Земля пахла поздним октябрём. До следующего лета оставалось совсем недолго.
